Ухум Бухеев

Когда возникают незапланированные расходы… Иногда планы меняются, и нужны дополнительные средства — на покупки, бытовые вопросы или важные дела, а свободных средств нет. В таких случаях может выручить кредитная СберКарта: ✔️ До 120 дней — без процентов и лимит до 1 млн ₽ ✔️ До 30% кешбэк у партнёров ✔️ 0₽ за обслуживание Переходите по ссылке https://sberbank1.prfl.me/uhumbuheev/gx2vj8?erid=2RanymVg91C , оформляйте кредитную СберКарту и вам доставят её уже сегодня! 0+ Реклама...

Несмотря на возраст, Таню редко воспринимали как «просто девушку». В её голове всё было разложено по полочкам: жизнь, работа, будущий муж — особенно будущий муж. Не абы кто, не «ну вроде нормальный», а штучный экземпляр. Чтобы рост, плечи, уверенность, чувство юмора, деньги, вкус — и всё это без перекосов. Не человек, а идеально собранный набор параметров. Она даже для себя это формулировала почти сухо: «мачо, но с мозгами». Работала Таня учительницей младших классов — первый год, первый «Б», первый опыт. Дети её любили, родители уважали, коллеги одобрительно кивали: серьёзная, собранная, не разменивается...

Несмотря на возраст, Таню редко воспринимали как «просто девушку». В её голове всё было разложено по полочкам: жизнь, работа, будущий муж — особенно будущий муж. Не абы кто, не «ну вроде нормальный», а штучный экземпляр. Чтобы рост, плечи, уверенность, чувство юмора, деньги, вкус — и всё это без перекосов. Не человек, а идеально собранный набор параметров. Она даже для себя это формулировала почти сухо: «мачо, но с мозгами». Работала Таня учительницей младших классов — первый год, первый «Б», первый опыт...

Марина курила не потому, что ей это нравилось. Если бы её спросили напрямую, она бы даже поморщилась и сказала, что давно собирается бросить, просто всё как-то не до того. И это было бы правдой — такой же привычной, как утренний кофе или вечное «потом». — Бросала бы ты это своё курение, Мариша, — сказала мать, не повышая голоса, но с тем усталым оттенком, который всегда раздражал сильнее, чем прямые упрёки. Марина сидела за столом, крутила в пальцах сигарету и смотрела в окно. Ей не хотелось спорить,...

Толик шёл домой в паршивом настроении, и поначалу это было вроде обычное раздражение — то самое, которое легко объясняется чужой невнимательностью и собственной усталостью. Полина не отвечала на звонки уже несколько часов, сообщения оставались без ответа, и это выбивало из привычного ритма сильнее, чем он готов был себе признаться. Он привык к её присутствию даже тогда, когда её не было рядом. К коротким сообщениям, к этим незаметным отметкам жизни: «Я дома», «Поставила суп», «Пойду немного полежу»...

Когда Вероника впервые пришла в дом Алексея, ей показалось, что здесь не принято говорить громко. Она так и поступала: говорила тише обычного. Не потому, что её об этом просили — просто так получалось само собой. Дом казался каким-то немного непривычным. В прихожей пахло воском и старым деревом, на стене висели тёмные фотографии в простых рамках, а на полке стояли иконы и книги, которые она раньше видела только в церковных лавках. Алексей тогда улыбнулся её осторожности. — Расслабься, — сказал он...

Дорога домой тянулась мимо нового супермаркета — слишком яркого для этого серого вечера, да и вообще для этого мрачного, унылого квартала. За стеклянными витринами всё выглядело как будто из другой жизни: аккуратные пирамиды фруктов, холодный блеск витрин с нарезкой, баннеры с обещаниями лёгкой радости — «скидка», «акция», «выгодно». Юля замедлила шаг. Хлеба надо. Только хлеба. На сегодня и на утро. Она даже мысленно повторила это, как заклинание. Можно было свернуть к маленькому магазинчику у дома — там быстрее, проще, без лишнего навязчивого сервиса...

Есть в ночных пригородных поездах странное ощущение — будто тебя ненадолго вырывают из обычной жизни и помещают в промежуток между «было» и «будет». Пустые вагоны, редкие огни за стеклом, собственное отражение, плывущее рядом — всё это создаёт иллюзию, что сейчас может случиться что угодно. Иногда — действительно случается. В тот вечер я ехал за город. Осень уже дожала сезон, дачи опустели, и вагон оказался почти стерильным от людей. Почти. Она появилась неожиданно — не вошла, а именно возникла рядом, словно пересела из соседнего измерения...

Ключ провернулся туго, будто дверь не хотела впускать её с первого раза. Пришлось надавить плечом. Щёлкнул замок — и всё стихло. Тишина. Она даже не сразу вошла. Постояла на пороге, вслушиваясь, как будто кто-то должен был кашлянуть из глубины квартиры, уронить кружку, включить телевизор, громко выругаться. Но не было ничего. Ни чужого дыхания, ни шагов, ни чужой жизни. Только пустота. — Ну здравствуй… — сказала она вслух и сама же усмехнулась. Квартира пахла краской и чем-то новым, ещё не успевшим стать домом...

Север, воля, надежда. Страна без границ. Снег без грязи — как долгая жизнь без вранья. Вороньё нам не выклюет глаз из глазниц, Потому что не водится здесь воронья. Владимир Высоцкий. Белое безмолвие Никита не помнил точного дня, когда это началось. Наверное, около тридцати — тот возраст, когда человек вдруг понимает, что жизнь не бесконечна, и некоторые желания уже нельзя откладывать «на потом». До этого Север существовал для него где-то на краю карты — белое пятно с редкими названиями. Но однажды...

Он приезжал в этот посёлок каждое лето, будто возвращался в место, где его никто не держит и никто не ждёт. Море здесь было сероватым, не открытки с бирюзой, а настоящее — с водорослями у кромки, с тяжёлым запахом соли и железа от старого пирса. Туристы считали это место «атмосферным», он же ценил другое: здесь можно было раствориться, даже потому, что в городе его звали Артёмом, а здесь — Виктором. Работал он монтажником лифтов, человеком, который возвращает движение застрявшим кабинам. Работа требовала точности и хладнокровия, и он обладал обоими качествами в избытке...

Она бежала не потому, что любила экстрим. Она бежала потому, что в голосе того типа уже не было шутки. Сначала всё выглядело безобидно — слишком близко стоял, слишком долго смотрел, слишком уверенно касался её руки, будто право уже куплено. Она смеялась натянуто, делала шаг назад, ещё шаг. А он делал шаг вперёд. Когда в его глазах промелькнуло раздражение от её отказа, внутри что-то щёлкнуло — древний, животный механизм выживания. Девушка сорвалась с места резко, не оглядываясь. Сначала слышала его шаги, его окрик — уже без притворства, с металлической ноткой...