Стакан молока

Стоял в Шпениалии дом. Не сказать, что он стоял один-одинёшенек прямо посреди страны, нет. Вокруг возвышались многочисленные здания, которые образовывали целый микрорайон. Улицы, расходившиеся в разные стороны от микрорайона, были заполнены домами, магазинами, школами, детскими садами и уютными скверами. И все эти застроенные улицы, площади и парки в своём единстве составляли целый город, формируя его неповторимый облик. Наиболее самобытным украшением города был древний университет, за многие века разросшийся новыми корпусами, не утративший при этом старинные, королевских времён...

Непросто бывает не только обездоленным людям, но и тем, кто оказывается рядом с ними. Что это так, Вера Чумакова давно поняла: восьмой год работает в социальной службе. За это время она избегалась, исхудала, стала резкой, научилась ехидничать, особенно когда кто-то нелестно отзывался о её работе. «Кто ты есть, чтобы обсуждать мои дела?!» – спрашивала она у любопытствующего и так прожигала из-под рыжей чёлки раскосыми зелёными глазами, что у любого человека сразу пропадала охота к новым вопросам. Или припустится бежать, а куда, зачем – неизвестно...

Сколько неправд, сколько обид, сколько боли – Со дня Рождения До часа Креста, А я-то хотел, чтобы, как белоснежное поле, Судьба моя Была бы Чиста. А я-то хотел нараспашку, весь, весь нараспашку: – Здравствуй, Брат, Садись, Я рад! – Но маками огненными брызнули на рубашку Жизни горе И раны Утрат. Зачем говоришь: «Ты дерзкий невыносимый!» Зачем, когда В груди Давно у меня чернее, чем на пустыре Хиросимы, Прошу Тебя, Угли Не береди. Закрою глаза я, кричащий и непокорный, И вижу – Сквозь мрак И дождь По улицам чёрным, в одежде, печальной и чёрной, Ко мне Из грядущего Ты Идешь...

Дед сидел на чурке, возле гаража, и уже час починял самодельные охотничьи бродни. А рядом посиживал любопытный внук, Славка. Черные глаза его и метались вслед за шилом – то вверх, то вниз, которым дед ловко накалывал дырки в коже. ‒ Воо, тут солнышко. Свету больше и иголку хорошо видать, и дырки в сыромятине. А в избе тёмно, как у негра в этой. ‒ дед неожиданно замолчал, глянул только на внука хитрыми смеющимися глазами. ‒ Да и ладно. Светленько тут и хорошо. Вооот. Учись, значить. Это дело такое, бродни...

Судача с Оксаной, будто с деревенской кумушкой, Иван оттеплел, прояснел, как небо после моросящего дождя, и неожиданно спросил у себя… или вопрос сам, не облаченно в слова, вспыхнул в нем тихо и неярко: толковал ли отец с ним, маленьким, как он с дочерью сейчас? Чтоб душа в душу… Ничего похожего не вспомнилось, как ни тужил Иван воспаленную память, уводя ее в глубь малолетства, и уж засвербила душу обида на отца, застилая глаза степной ветренной мглой, среди которой Ванюшка был так одинок и так бесприютен,...

Вхолостую исходив избу, слыша все тот же про­клятый писк, Иван сунулся за дверь, оглядел с фона­риком и сени, и казенку, и даже ограду с палисадником. Ничего не обнаружив, раздраженный вернулся в избу. – Но, елки-моталки, уже ночь-полночь, а мы все не спим!.. И что это за бома* пищит? (*Бома – нечистый.) – А по-моему, из-под пола доносится, – вслух подумала Ирина. – Надо, отец, в подполье ­глянуть. – Вот сама и гляди, а мне уже надоело все, – махнул рукой Иван, устраиваясь спать в детскую кроватку, поджимая ноги и гадая, что лучше укрыть коротеньким одеяльцем, – ноги и ли голову...

Очнувшись от песни, словно проснувшись после горького сна, где он был так одинок и покинут, Иван отошел от окна, возле которого мог вечно сидеть, глядя на степные холмы, колышимые знойным июньским миражом, слепяще-зеленые на летнем перевале и поседевшие инеем в октябре, а после Покрова Богородицы укрытые снегами. Он присел за стол, открыл Библию наобум, но потом по неведому зову улистал до тринадцатой главы «Первого послания к коринфинянам святого апостола Павла» и прочитал: «Если я говорю языками...

– Почему ты все Пугачихе раздаешь!? – корил Иван дочь. – Надо же маленько-то поумнее быть. Сколько уже ручек перебрали, карандашей, тетрадок, – всё Лильке уперла. – Она мне тоже все дает, вотушки, вотушки! – снова огрызнулась Оксана, глядя в пол и едва сдерживая плач; но Иван, распалив душу, ничего уже не чуял, а лишь дивился настырности и непонятливости своей дочери, гадая при этом: и в кого она такая непутная уродилась?.. Да уж в мать, поди, в ее родову, – там непуть на непуте. – О-о-ой, ой! Не свисти, дорогуша, знаю я твою Пугачиху: за копейку удавится...

Иван Краснобаев, после учебы не зацепившись в Иркутске, вместе с Ириной, женой, и малым чадом вернулся в степное село, где на берегу заросшего травой и обмелевшего озера отыграло утренними зорьками его рыбацкое детство. Пристроились в деревенскую газету, сочиняли про пастухов и доярок, чабанов и рыбаков, костерили на все лопатки деревенских пьянчуг и лодырей. В первый же день сходил на другой край деревни, глянул родную избу, не чуя в себе духа сунуться даже в ограду, чего-то смущаясь и пугаясь,...

Отец, выправив кобылу в оглоблях, уперся коленом в хомут и затягивал на нем супонь, потом подправил на запотевшей и дрожащей кобыльей хреб­тине седелку, подтянул оглобли чембуром и завязал повод узды на колечке под дугой. Все на диво обош­лось: сани нигде не треснули, упряжь не лопнула. Отец в последний раз осмотрел сбрую, поправил ее на холке и, все же, безнадежно вздохнув, покачав го­ловой, двинулся к саням. Чем ближе он подходил, тем ближе к Ванюшкину горлу подкатывался нарастаю­щий крик, тем глубже обваливалась в плечи голова, поджидающая удара...

Легко скользили сани по волглому насту, и отец, не погоняя весело рысящую Гнедуху, довольно поглядывал на Ванюшку, гадая, о чем бы заговорить с ним. Вдумчиво и светло притих усталый, измаянный метелями молодой березнячок, перевел занемевший, смерзшийся дух, робко вдыхая предвешнее влажное тепло, протягивая к небу голые, отмягшие ветви, – от них на отвердевших и закоревших суметах волнами изогнулись ленивые тени. Березки, побойчее, вовсе отпотели, за­индевели, закуржавели, как если бы у корней их раз­вели нежаркие костерки, застившие их сизоватой, при­чудливой дымкой...

Спал Ванюшка или дремал, Бог весть, но если и спал, то одним глазочком, другим – скрадывал: как бы отец без него не отчалил; и сон был похож на февральский день, призрачно белый, короткий, с воробьиный скок, и лишь рассвело, лишь засинел снежный куржак на окошках, увидел парнишка сквозь полусон, – сквозь березнячок и пушистые снега с цепочками заячьих следов, – как мать с отцом на цыпочках пошли из горницы в кухню и, запалив керосиновую лампу, вкрадчиво зашептались. – Можно было взять, промялся...