Стакан молока

Непросто бывает не только обездоленным людям, но и тем, кто оказывается рядом с ними. Что это так, Вера Чумакова давно поняла: восьмой год работает в социальной службе. За это время она избегалась, исхудала, стала резкой, научилась ехидничать, особенно когда кто-то нелестно отзывался о её работе. «Кто ты есть, чтобы обсуждать мои дела?!» – спрашивала она у любопытствующего и так прожигала из-под рыжей чёлки раскосыми зелёными глазами, что у любого человека сразу пропадала охота к новым вопросам. Или припустится бежать, а куда, зачем – неизвестно...

Сколько неправд, сколько обид, сколько боли – Со дня Рождения До часа Креста, А я-то хотел, чтобы, как белоснежное поле, Судьба моя Была бы Чиста. А я-то хотел нараспашку, весь, весь нараспашку: – Здравствуй, Брат, Садись, Я рад! – Но маками огненными брызнули на рубашку Жизни горе И раны Утрат. Зачем говоришь: «Ты дерзкий невыносимый!» Зачем, когда В груди Давно у меня чернее, чем на пустыре Хиросимы, Прошу Тебя, Угли Не береди. Закрою глаза я, кричащий и непокорный, И вижу – Сквозь мрак И дождь По улицам чёрным, в одежде, печальной и чёрной, Ко мне Из грядущего Ты Идешь...

Дед сидел на чурке, возле гаража, и уже час починял самодельные охотничьи бродни. А рядом посиживал любопытный внук, Славка. Черные глаза его и метались вслед за шилом – то вверх, то вниз, которым дед ловко накалывал дырки в коже. ‒ Воо, тут солнышко. Свету больше и иголку хорошо видать, и дырки в сыромятине. А в избе тёмно, как у негра в этой. ‒ дед неожиданно замолчал, глянул только на внука хитрыми смеющимися глазами. ‒ Да и ладно. Светленько тут и хорошо. Вооот. Учись, значить. Это дело такое, бродни...

Судача с Оксаной, будто с деревенской кумушкой, Иван оттеплел, прояснел, как небо после моросящего дождя, и неожиданно спросил у себя… или вопрос сам, не облаченно в слова, вспыхнул в нем тихо и неярко: толковал ли отец с ним, маленьким, как он с дочерью сейчас? Чтоб душа в душу… Ничего похожего не вспомнилось, как ни тужил Иван воспаленную память, уводя ее в глубь малолетства, и уж засвербила душу обида на отца, застилая глаза степной ветренной мглой, среди которой Ванюшка был так одинок и так бесприютен,...

Вхолостую исходив избу, слыша все тот же про­клятый писк, Иван сунулся за дверь, оглядел с фона­риком и сени, и казенку, и даже ограду с палисадником. Ничего не обнаружив, раздраженный вернулся в избу. – Но, елки-моталки, уже ночь-полночь, а мы все не спим!.. И что это за бома* пищит? (*Бома – нечистый.) – А по-моему, из-под пола доносится, – вслух подумала Ирина. – Надо, отец, в подполье ­глянуть. – Вот сама и гляди, а мне уже надоело все, – махнул рукой Иван, устраиваясь спать в детскую кроватку, поджимая ноги и гадая, что лучше укрыть коротеньким одеяльцем, – ноги и ли голову...

Очнувшись от песни, словно проснувшись после горького сна, где он был так одинок и покинут, Иван отошел от окна, возле которого мог вечно сидеть, глядя на степные холмы, колышимые знойным июньским миражом, слепяще-зеленые на летнем перевале и поседевшие инеем в октябре, а после Покрова Богородицы укрытые снегами. Он присел за стол, открыл Библию наобум, но потом по неведому зову улистал до тринадцатой главы «Первого послания к коринфинянам святого апостола Павла» и прочитал: «Если я говорю языками...

– Почему ты все Пугачихе раздаешь!? – корил Иван дочь. – Надо же маленько-то поумнее быть. Сколько уже ручек перебрали, карандашей, тетрадок, – всё Лильке уперла. – Она мне тоже все дает, вотушки, вотушки! – снова огрызнулась Оксана, глядя в пол и едва сдерживая плач; но Иван, распалив душу, ничего уже не чуял, а лишь дивился настырности и непонятливости своей дочери, гадая при этом: и в кого она такая непутная уродилась?.. Да уж в мать, поди, в ее родову, – там непуть на непуте. – О-о-ой, ой! Не свисти, дорогуша, знаю я твою Пугачиху: за копейку удавится...

Иван Краснобаев, после учебы не зацепившись в Иркутске, вместе с Ириной, женой, и малым чадом вернулся в степное село, где на берегу заросшего травой и обмелевшего озера отыграло утренними зорьками его рыбацкое детство. Пристроились в деревенскую газету, сочиняли про пастухов и доярок, чабанов и рыбаков, костерили на все лопатки деревенских пьянчуг и лодырей. В первый же день сходил на другой край деревни, глянул родную избу, не чуя в себе духа сунуться даже в ограду, чего-то смущаясь и пугаясь,...

Отец, выправив кобылу в оглоблях, уперся коленом в хомут и затягивал на нем супонь, потом подправил на запотевшей и дрожащей кобыльей хреб­тине седелку, подтянул оглобли чембуром и завязал повод узды на колечке под дугой. Все на диво обош­лось: сани нигде не треснули, упряжь не лопнула. Отец в последний раз осмотрел сбрую, поправил ее на холке и, все же, безнадежно вздохнув, покачав го­ловой, двинулся к саням. Чем ближе он подходил, тем ближе к Ванюшкину горлу подкатывался нарастаю­щий крик, тем глубже обваливалась в плечи голова, поджидающая удара...

Легко скользили сани по волглому насту, и отец, не погоняя весело рысящую Гнедуху, довольно поглядывал на Ванюшку, гадая, о чем бы заговорить с ним. Вдумчиво и светло притих усталый, измаянный метелями молодой березнячок, перевел занемевший, смерзшийся дух, робко вдыхая предвешнее влажное тепло, протягивая к небу голые, отмягшие ветви, – от них на отвердевших и закоревших суметах волнами изогнулись ленивые тени. Березки, побойчее, вовсе отпотели, за­индевели, закуржавели, как если бы у корней их раз­вели нежаркие костерки, застившие их сизоватой, при­чудливой дымкой...

Спал Ванюшка или дремал, Бог весть, но если и спал, то одним глазочком, другим – скрадывал: как бы отец без него не отчалил; и сон был похож на февральский день, призрачно белый, короткий, с воробьиный скок, и лишь рассвело, лишь засинел снежный куржак на окошках, увидел парнишка сквозь полусон, – сквозь березнячок и пушистые снега с цепочками заячьих следов, – как мать с отцом на цыпочках пошли из горницы в кухню и, запалив керосиновую лампу, вкрадчиво зашептались. – Можно было взять, промялся...

Иван Краснобаев учил свою дочь Оксану уму-разуму и чуял, что у чадушки в одно ухо влетает, в другое вылетает, – психовал и даже замахивался в сердцах… В кочкастом ли таежом распадке, где брали голубицу, и Оксана, быстро сбив охотку, отворачивалась от ягоды, куксилась, облепленная комарами, и до времени просилась домой; в сухой ли степи, белеющей низкорослыми ромашками, когда бре­ли в деревню с полными ведрами голубицы и уморен­ное чадо хныкало, садилось посередь дороги; в лодке ли на озере, где ловили...