Приют "Надежда Кузбасса"

Карина сидит в своей клетке уже не первый месяц. И я каждое утро прохожу мимо неё с одним и тем же чувством - будто камень в желудке становится всё тяжелее. Потому что понимаю: время уходит, а надежды становится всё меньше. Вот она, моя красавица. Ох эти глаза. Боже, как же они смотрят! В них столько достоинства, что становится стыдно за весь наш человеческий род. Она не жалуется, не кричит по ночам, как некоторые другие. Просто сидит и ждёт. А я схожу с ума от этого спокойствия. Знаете, что самое жестокое в приюте? Не то, что животных много, а домов мало...

Я устала верить в людей. Устала до такой степени, что каждое утро просматриваю записи с камер наблюдения с каким-то мрачным предчувствием. И это предчувствие оправдалось с жестокой точностью. Машина остановилась у забора. Темнота скрывала номер, но силуэт мужчины четко виден на записи. Он вышел с мешком. Тяжелым, судя по тому, как напряглись его руки. И швырнул этот мешок через забор с такой силой, будто избавлялся от мусора. Только мусор не пищит. Мусор не скребётся изнутри крохотными лапками. Четверо щенков...

Меня зовут Мотя. И я пишу это письмо дрожащими лапами, потому что не знаю, дойдет ли оно до того самого человека - моего будущего хозяина. Я представляю, как вы читаете эти строки, и мое сердце колотится от надежды и страха одновременно. Каждую ночь я сижу у окна в урологическом отделении и смотрю на звезды. Знаете, о чем я думаю? О том, что где-то под этими же звездами живете вы. И не знаете пока обо мне. А я уже так сильно вас жду, что иногда мурчу во сне - наверное, мне снится, как мы встретимся...

Матрёшка. Даже имя у неё такое... русское, домашнее. Будто должна была всю жизнь сидеть на подоконнике в цветастых занавесках, мурлыкать над чашкой чая и встречать хозяев с работы. Но вместо этого - стены приюта, холодные полы и вечный поиск семьи. Смотрю на неё, и душа сжимается. Те глаза... В них столько всего намешано - и робкая надежда, и застарелая тоска, и какая-то детская вера в то, что всё ещё может быть хорошо. Ласковая, говорю я людям. Общительная. Простая кошка без фанатизма. А что ещё...

Шаман - так зовут этого полосатого красавца - свернулся в своей лежанке и упорно отворачивается от объектива. Словно понимает всю безнадежность ситуации лучше нас, взрослых. Крупный, действительно крупный. Кастрирован - это хорошо, одной проблемой меньше. Ходит в лоток аккуратно, древесный наполнитель предпочитает. Но что толку от всех этих "плюсов", когда за решеткой уже третий год подряд мяукают одни и те же морды? Что толку от его ласкового характера, если люди ищут котят "с родословной" за бешеные деньги? А он спит...

Знаете, что меня больше всего пугает в этой бесконечной гонке за выживанием наших подопечных? Не отсутствие денег. Не равнодушие людей. А то, что я вижу в их глазах, когда они понимают - им плохо, и мы ничего не можем сделать прямо сейчас. Вот так они смотрят на меня каждое утро. И я не знаю, что сказать. Как объяснить, что лекарства закончились три дня назад? Что препараты от гельминтов стоят как мой месячный продуктовый бюджет? Что каждый день промедления - это их мучения, которые я не в силах остановить? Паразиты не ждут...

Знаете, иногда я думаю - может, это мы, зрячие, на самом деле слепы? Мы проходим мимо, не замечая того, что видят эти особенные души. За решетками приюта живут те, кому судьба отказала в глазах, слухе, возможности бегать...

В эту мартовскую слякоть, когда снег превращается в грязную кашу под ногами, я снова обхожу наши вольеры с тяжелым сердцем. Сегодня особенно давит осознание того, как мало мы можем дать нашим хвостикам. Даже самых простых вещей не хватает. Смотрю на эти глаза за прутьями и понимаю - они верят мне безоговорочно. Каждый день ждут, что я принесу не только корм, но и кусочек человеческого тепла. А я стою здесь с крошечными мисочками в руках и думаю: "Господи, как же это несправедливо..." Наши большие друзья едят из посуды, больше подходящей кошкам...

Я смотрю на эту мать-кошку и понимаю — мир беспощаден даже к самым беззащитным. За окном воет ветер со снегом, а в душе такая же метель. Гуся... наша Гуся стала мамой, так и не узнав, что такое настоящий дом. Жестокая ирония судьбы — дарить жизнь, когда сама ещё не поняла, что значит быть любимой. Она пришла к нам измученной уличной скиталицей. Прошла карантин — эти мучительные дни неопределённости. Мы перевели её в общий отдел, радовались, что наконец-то она начала хорошо есть и набирать вес. Какие же мы наивные...

Смотрю в окно – тает, течет, все серо и безнадежно. Как наши дни здесь, в приюте. Как судьбы тех, кто ждет за решеткой то, что может и не прийти никогда. Жимагуль... Даже имя у нее особенное, не как у всех. Но что толку от красивого имени, если ты на цепи? Каждый день прихожу к ней, а она сидит в этом загоне, грызет свою кость и смотрит мне в душу теми глазами. Господи, эти глаза... Знаете, что меня больше всего убивает? То, как она держит эту кость. Крепко так, будто это единственное, что у нее есть...

Чара. Даже имя у неё красивое, словно кто-то когда-то действительно любил её. Два года жизни - это много или мало для собаки? Для неё это вечность, проведённая в ожидании. В ожидании того, кто придёт и скажет: "Хватит. Теперь ты идёшь со мной домой." Но пока этих слов нет, есть только цепь, деревянная будка и бесконечное терпение в янтарных глазах. Стерилизована. Значит, кто-то хотя бы позаботился о том, чтобы не было ненужного потомства. Ирония судьбы - о её репродуктивном здоровье позаботились, а вот о душевном...

Сима — одна из тех, кто научился молчать о своей боли. Черная, как ночь моих бессонниц, с глазами цвета увядшей травы. Сидит на своей подстилке и смотрит... просто смотрит, будто ждет чего-то или кого-то. У нее была сломана лапка. Как и у многих здесь — переломы, которые тянутся месяцами , оставляя шрамы не только на теле, но и в душе. Сима выздоровела, но в ее взгляде все еще читается та боль, что остается навсегда. Она не мяукает, не просит внимания, не бегает за игрушками. Просто существует в этом сером мире клеток и решеток...