Поговорим по душам

Ключи с облезлым брелоком в виде медвежонка лежали на кухонном столе. Тамара Петровна смотрела на них так, будто это была граната с выдернутой чекой. Двадцать минут назад дочь положила их на клеёнку — спокойно, почти нежно — и ушла. Навсегда. А ведь утро начиналось так хорошо. Тамара Петровна перебирала старые квитанции, когда в замке повернулся ключ. Это пришла Лена. Как всегда, без звонка, с двумя тяжёлыми пакетами в руках и озабоченным выражением лица. Дочь всегда выглядела так, будто решает судьбу человечества, даже когда просто покупала картошку...

Кастрюля с борщом шипела на плите, и этот звук был единственным честным в квартире — всё остальное здесь давно притворялось. Лена вытирала руки полотенцем, стараясь не греметь посудой. Кухня в квартире свекрови была тесной, как купе плацкартного вагона, и такой же душной от невысказанных обид. Потолки — три метра сталинского величия. Пол — паркет, который скрипел под ногами, как будто докладывал хозяйке о каждом шаге невестки. — Ленка, ты опять с кислым лицом? Праздник же на носу, — Игорь лениво потянулся в кресле, не отрывая взгляда от экрана ноутбука...

Телефон молчал третий день. Антонина Павловна сидела на кухне, и чёрный экран отражал её собственное лицо — немного одутловатое, с поджатыми губами и сеткой морщин, которые за последний год стали глубже, будто кто-то прорезал их ножом по сырой глине. — Ну и ладно, — сказала она вслух чайнику. — У всех дела. У всех работа. Чайник не возражал. Он вообще был самым понимающим существом в этой квартире. Свистел, когда закипал, и молчал, когда его не спрашивали. Не то что невестка Ирочка. Та молчать не умела, а если и замолкала, то так, что хотелось надеть каску...

Дима старательно не смотрел матери в глаза. Крутил в руках чайную ложку, отводил взгляд в угол кухни — куда угодно, только не на неё. — Понимаешь, мы со Светой подумали, что тебе одной в двушке тяжело. Коммуналка дорогая, убираться много, да и район шумный. Галина Петровна молча смотрела на сына. Ему тридцать восемь, а он сидит перед ней, как мальчишка, который разбил вазу и теперь выкручивается. — Мне шестьдесят три года, — спокойно сказала она. — Я пока в своём уме и сама решаю, где мне тяжело...

Сергей задел плечом дверной косяк — в третий раз за минуту. Метался по комнате, не мог остановиться. — Ты пойми, мам, это просто химия. С Леной у нас всё... выгорело. Как лампочка — вроде висит, а света нет. А с Катей я живу. Дышу. Галина Петровна сидела в кресле, положив руки на колени. Смотрела не на сына — на ковёр. Старый, шерстяной, с узором, который знала наизусть. Пятнадцать лет он лежал здесь. По нему ползал сначала Павлик, потом Анечка. А теперь Сергей говорит про химию. — Химия, значит, — глухо повторила она...