Поговорим по душам

Тамара Игнатьевна стояла у кассы «Пятёрочки» с батоном «Нарезной» и пересчитывала мелочь. Сорок восемь рублей. На электронном табло позади мигала акция: «Хлеб вчерашний — 19.90». Она уже взяла этот «вчерашний», уже сунула в корзинку — и в последний момент поменяла. Внук просил бутерброд с маслом, а на чёрством хлебе масло не мажется, рвёт мякиш. — Бабушка, давайте быстрее, очередь. Кассирша. Молоденькая, накрашенная как на свадьбу. Тамара Игнатьевна сунула пятидесятку, забрала сдачу — два рубля — и пошла...

Голос мужа шёл из динамика на тумбочке в коридоре — Игорь не сбросил вызов матери, ушёл в ванную и забыл. Ольга стояла босиком на холодном кафеле и слушала. — Ма, ну ты же сама понимаешь. Четырнадцать лет на моей шее. Что она вообще делает весь день? Лежит, в сериалы пялится. Я устал тащить эту тушу. В соседней комнате тикали часы. Те самые, бабушкины, которые она везла из Саратова на коленях, потому что в багаж побоялась сдать. — Кать вот молодец, — продолжал Игорь, отфыркиваясь под душем. — Главбух, машина своя...

Тяпка ударилась о бетонную дорожку и отскочила к мангалу. Лена стояла посреди огорода в резиновых сапогах на босу ногу, и пальцы у неё мелко тряслись — не от слабости, а от той злости, которая копилась так долго, что уже не помещалась под рёбрами. На столе под яблоней дымился шашлык. За столом сидели двое — её муж Серёжа и его старший брат Виталик. — Ты чего, Лен? — Виталик первым опомнился, потянулся за шампуром. — Совсем перегрелась? Малосольные огурцы Лена принесла из погреба за десять минут до...

Ольга третий раз вводила пин-код. Карта не принималась. На улице плюс двадцать шесть, рубашка липла к спине, очередь сзади уже вздыхала. — Девушка, вы определитесь. Она определилась пять минут назад. Двадцать пятое мая, время ежемесячного перевода. Пятнадцать тысяч маме — на лекарства, продукты и «чтобы было». Карта молчала. — Сбой какой-то, — пробормотала Ольга и пошла в отделение. В отделении сидела девочка лет двадцати трёх, с маникюром цвета фуксии и взглядом человека, которому до пятницы три дня...

Чужая обувь у двери. Две пары — мужские ботинки сорок пятого размера и женские сапоги на каблуке, — аккуратно поставленные на её коврик. Марина застыла в коридоре с пакетом из аптеки в руках. До дедлайна оставался час, сын спал в детской после ночной температуры, дочка уехала с продлёнкой на экскурсию, муж — на работе. Больше ключей ни у кого не было. Из кухни послышался кашель. — Кто там? — крикнула она и шагнула вперёд. Из кухни вышла свекровь. В куртке нараспашку, с двумя пакетами «Пятёрочки», с таким лицом, будто это её дом, а Марина — гостья, которая подзадержалась...

Четыре тысячи восемьсот, а должно быть пять двести. Лена пересчитала купюры третий раз. Сегодня она объехала на самокате семь адресов, последний — на Военведе, в подъезде воняло кошками, женщина не открыла, пришлось оставлять заказ соседке. Лена стояла в темноте у дома на Стачки и пыталась понять, где потерялись четыреста рублей. Эти четыреста — две пачки Пульмикорта для Сонечки на следующей неделе. — Лен, ты идёшь? — крикнул из окна сосед дядя Витя. — Свекровь твоя час назад приходила, в дверь барабанила...

Телефон зазвонил в семь двадцать. Лена стояла босиком на кухне, в халате, и думала, надевать сегодня брюки или юбку. — Лен, привет. Короче, мы тут с Серёгой подумали. Маму к тебе перевозим в субботу. Готовься. Голос Андрея был такой, будто он сообщал, что заедет за дрелью. — Подожди. В смысле — ко мне? — Ну а к кому? У тебя ж однушка. Ты одна. Серёга в ипотеке по уши, у меня дети малые. Кто, если не ты. Лена опустилась на табуретку. — Андрюш, ты сейчас серьёзно? Маме семьдесят восемь, у неё после инсульта рука не работает...

Хозяйственное мыло стягивало кожу на пальцах. Средство для посуды кончилось ещё час назад, и Наталья домывала тарелки куском, который нашла у свекрови под раковиной — серым, пахнущим подвалом. За спиной, в беседке, ржали мужики, и сквозь гогот она во второй раз за вечер услышала своё: — Семьдесят шесть тысяч за один вечер, прикинь, Серёга? Шашлык, коньячок, ну и так, по мелочи. Гуляем — значит гуляем! Тарелка выскользнула и звякнула о чугунную раковину. Не разбилась — повезло. — Натаха, ты там не уснула? — крикнул Виталик...

Сергей вошёл на кухню в шесть утра и сунул Ирине под нос телефон. — Нет, ты глянь, чем люди завтракают. Авокадо, лосось, какая-то зелень. А у нас опять овсянка на воде, как в детском саду. Ирина сняла кастрюлю с огня, не глядя. — Купи авокадо в «Пятёрочке» и ешь, тебе кто запрещает. — Дело не в авокадо. Дело в подаче, Ир. Светка вон умеет. Тарелочка, веточка, всё как с обложки. А ты в халате этом синем третий год, я уже забыл, какая ты под ним. Он сел за стол, продолжая листать. Ирина поставила перед ним кашу и налила чай...

Машина ещё не остановилась, а Лена уже увидела этот забор. Коричневый, гофрированный, в человеческий рост — там, где раньше была сетка-рабица и куст облепихи, который мама посадила в год, когда Тёма родился. — Мам, а где облепиха? — Соня сзади отстегнула ремень и прижалась лбом к стеклу. — Ты говорила, мы будем варенье из неё. — Не знаю, Сонь. Сейчас разберёмся. Тёма из-за её плеча присвистнул: — Ого, как у Андрея Палыча размах. — Тёма. — А чего? Красиво же. Лена заглушила мотор, посидела секунду, положив руки на руль...

Спина прострелила так, что в глазах запрыгали чёрные мухи. Зинаида Петровна стояла у грядки на коленях, упираясь обеими руками в землю, и не могла подняться. Мешок с грунтом, пятьдесят литров, лежал поперёк дорожки — донесла от калитки до теплицы и встала. — Ну что, девки мои, — выдохнула она помидорной рассаде, — ваша мать сегодня победила, а вот встать никак. Кусты молчали. Они вообще были хорошими собеседниками — не перебивали, не торопились, не просили денег. С прошлой осени Зинаида Петровна разговаривала с ними чаще, чем с людьми...

Серёжа на кухне говорил матери по громкой связи, не закрыв дверь: — Мам, ну я же сказал — отдал. Все шестьдесят. Свете на ремонт, ей до Геленджика без машины никак. Лена стояла у эмалированного таза с шашлыком — лук, уксус, перец горошком, мясо нарезано вечером, чтобы к утру пропиталось. Сверху — тарелка, сверху — гнёт. Лена медленно положила ладонь на тарелку и почувствовала, как та чуть качнулась. Шестьдесят тысяч — это был их отпуск. Гагры, третий заход. Первые два сорвались — то у свекрови давление, то у Светы, золовки, «такая ситуация, что вы не представляете»...