Путевой дневник о путешествиях со смыслом, честных ценах и верном псе Батоне.

Солнце жгло немилосердно. Под лапами Батона крошилась сухая земля, смешанная с острыми камешками, которые то и дело норовили выскользнуть из-под когтей. Для него это было приключение – каждый новый запах, каждый шорох в кустах, каждое пятно тени обещало что-то интересное. Его "белый помощник", хозяйка, тяжело дышала где-то позади, и поводок натягивался все сильнее. "Почему двуногие такие медленные, когда вокруг столько интересного?" – недоумевал Батон, тяня вперед с удвоенной силой. Он чувствовал...

Четвертая струна дребезжала. Противно так, назойливо, как жирная муха в ухе в три часа ночи. Бесит? Нет, мне уже было почти плевать. Я сидела на ледяном полу кухни, а вокруг — горы. Не настоящие, конечно. Долги. Квитанции, расписки, судебные письма в розовых конвертах... они душили, как старая засаленная петля на шее. 42 года, а я — просто пыльная точка в углу собственной жизни. Работа на износ, растворимый кофе из пакетика, от которого вечная изжога, и полная, ватная тишина в голове. Цвета в мире кто-то выключил...

— Вы просто не вписываетесь в новую архитектуру смыслов, — Артем улыбается, и от этой улыбки в воздухе будто воняет дешевым пластиком. Мерзкий такой запах, как от перегретого китайского принтера. Или от его нового гаджета, который он крутит в холеных, излишне чистых пальцах. Двадцать лет в этой конторе. Просто цифра на надгробном камне моей карьеры. Сижу, слушаю, как мой отдел называют «утилем». Списать. Оптимизировать. Выкинуть. В сумке под столом — тяжелый, холодный металл моего старого «Зенита»...

Помню, как земля буквально ушла из-под ног. Не фигурально, а по-настоящему. Один шаг – и пустота, другой – и снова пустота. Только густой, молочный туман Гуниба, обволакивающий, проникающий под одежду, в легкие, в самую душу. Вчерашние яркие краски, четкие очертания домов и гор, всё это растворилось, словно их и не было никогда. Остался лишь холод, пронизывающий до костей, и абсолютная, оглушительная тишина, нарушаемая только моим собственным сбивчивым дыханием и редким поскуливанием Батона. Мы шли, нет, скорее, брели вслепую...

— Елена Викторовна, ну куда вам? Мечтать-то не вредно, — Виктор Петрович улыбнулся, обнажая желтоватый, как старый мел, зуб. В воздухе висел удушливый запах его дешевого табака и прогорклого масла из столовой. Этот запах… он будто въелся мне под кожу за десять лет. Прямо перед моим носом его толстые красные пальцы медленно, с каким-то садистским удовольствием, рвали моё заявление на повышение. Хруст бумаги в тишине кабинета прозвучал как выстрел. Буквы — мои надежды, расчеты, бессонные ночи — рассыпались по засаленному линолеуму белым конфетти...

Серый свитер в катышках. Знаете, таких мерзких, которые цепляются за пальцы, когда проводишь по рукаву? Я сидела в этом шмоте, доставшемся от покойной тетки, и вдыхала пыль. Вонь старой шерсти, мокрой плесени и каких-то приторных духов — этот аромат прямо в горле застрял, не продохнуть. В пустой квартире стояла такая тишина, что в ушах звенело. Только я и треснувший экран старого Xiaomi. Паутина по стеклу... И вдруг — звонок. Телефон задергался на тумбочке, как в припадке. На экране высветилось: «Гром-Инвест»...

— Марин, ну сколько можно? Заканчивай этот цирк! — голос мужа полоснул по ушам, как ржавая пила по сырому дереву. Раздражает. До дрожи. Я замерла, сжимая в руках старую тряпку. В бабушкиной квартире пахло густо. Смесь прогорклого масла, вековой пыли и какой-то подвальной сырости. Липко. Тяжело. Игорь стоял в дверях, дышал шумно, демонстративно — мол, он тут «терпит» этот гадюшник ради меня. А я смотрела на свои пальцы в серых хлопьях пыли и вдруг поняла: я ведь сама такая же. Невидимая. Серая. Просто удобный инструмент, чтобы убрать, вымыть, промолчать...

— Мариночка, деточка, принеси пакет... Помоги чайник включить... — Господи, как же меня тошнило от этого голоса. Двенадцать лет. Каждый божий день. Зинаида Марковна, соседка, вечная заноза в моей серой, как пыльная газета «Правда», жизни. Я была тенью. Работа — дом, дом — работа. Серость. Сплошная серость — внутри, снаружи. Апатия такая, что даже дышать было лень. И вот — та щель. Она ушла в аптеку, а дверь оставила приоткрытой. Случайно? Или звала? Я шла мимо на своем вечном автопилоте, уткнувшись взглядом в грязный линолеум...

Вы когда-нибудь чувствовали себя мебелью? Не просто незаметной, а... прозрачной. Стеклянным столом, об который вытирают ноги. Я сидела в этом пафосном «Золотом Фазане» — позолота на ручках уже облезла, как дешевый лак для ногтей — и ждала. Дождь снаружи превратил мои светлые брюки в грязное месиво по кайме. От меня пахло мокрой псиной и отчаянием. Администратор, весь такой напудренный, проплывал мимо трижды. Официанты? Они смотрели сквозь меня, как через пустое место. Пятнадцать минут. Никто не подошел...

— Потолки-то натяжные, представляешь? И люстра — чистый хрусталь! — тётя Света сияла ярче своего золота, пока я ковыряла вилкой заветренный оливье. В носу стоял этот невыносимый дух: смесь дешёвого «Морского бриза» и старой шерсти от дедушкиного пиджака. Праздник, блин. Юбилей. Все свои, все «успешные». Брат Игорь опять заливал про новый кредитный кроссовер, а дядю Валеру… его просто задвинули в самый край стола. Туда, где гора грязных тарелок и воняет вчерашней селёдкой под шубой. Чтобы кадр не портил...

«Неправильно зажата ручка!» — и громкий смех. А я, сорокадвухлетняя, с красным дипломом, ощущала, как мои пальцы дрожат от унижения. Виктор, мой начальник, просто обожал такое. При всех. Как будто моя жизнь — бесконечный серый коридор после развода, и единственное, что мне позволено — это терпеть. Но в тот день, заметив на его столе небрежно прикрытую журналом досудебную претензию, я поняла. Что этот самодовольный павлин, который так любит расправлять перья, на самом деле — пустое место. А что он...