Потёмки чужой души | Исповеди и драмы

— Зин, ты серьезно? — Игорь ухмыльнулся, оглядывая мой покосившийся забор. Он вышел из машины — новой, лоснящейся, пахнущей дорогим парфюмом и успехом. А я? На мне — старый, видавший виды рабочий комбинезон. Руки по локоть в земле. Под ногтями — чернота, которую не вытравить никаким мылом. И этот густой, липкий запах... парное молоко вперемешку с навозом и сеном. Мой новый «парфюм», черт возьми. Хотелось нырнуть обратно в дом. Забиться в темный угол и не видеть его — такого чистого, такого... правильного...

— Ты вообще соображаешь, Лена? — Виктор Сергеевич ткнул пальцем в сторону коробок. — Что это за бардак? Мы тут бизнес строим или в песочнице играем? Я стояла и обтекала. Прямо перед всеми. В нос бил его парфюм — дорогущий, с нотами табака, тяжёлый такой, аж до тошноты. Он обвёл взглядом стеллажи и остановился на мне. Точнее, на моем рюкзаке, который висел на спинке стула. Старый, холщовый, лямки потертые. — И вот этот мешок... — он брезгливо поморщился. — Тебе самой не стыдно? Ты же лицо фирмы. Хоть и такое себе лицо, если честно...

— Это… что это? — он даже не смотрел на меня. Смотрел сквозь. Сквозь увеличительное стекло, сквозь мою старую куртку, сквозь всю мою никчемную, как ему казалось, жизнь. — Каракули какие-то. Мазня. Я понимаю, бедность, нужда… Но зачем предлагать ЭТО мне? Антиквар, черт бы его подрал. Сидел в своем кресле из крокодиловой кожи и морщился, будто у него внезапно разболелся зуб. А я? Я просто стояла и глотала слезы. Запах скипидара от холста, который я бережно несла через весь город, вдруг показался мне запахом позора...

— И это всё? На это ты убила три месяца? Хруст. Вы когда-нибудь слышали, как ломается жизнь? У меня она хрустнула, как лист дорогого ватмана. Игорь швырнул мои эскизы в мусорку. При всех. Буднично так, словно выкидывал огрызок яблока после обеда. В воздухе висел этот его вечный запах — «Cohiba», приторный, мерзкий табак, от которого меня уже тошнило. Он стоял, поджав губы, и смотрел на меня сверху вниз. Он всегда так смотрел — как на муравья, который случайно залез на его итальянский мрамор. А его свита за спиной уже кривила рты в издевательском смешке...

— Ну посмотри на неё! Опять в этом своём кардигане, как у бабки из сундука, — Жанна хохочет, даже не пытаясь сбавить громкость. Она бухгалтер с маникюром, который стоит три моих зарплаты. А я? Я просто сижу в углу этой проклятой столовой, жую свой чёртов бутерброд с самым дешёвым сыром. Запах растворимого кофе бьёт в нос. Горько. Не от кофе — от того, что они думают, будто я мебель. Глухая, немая... никакая. Руки начали мелко дрожать. Капля кофе летит прямо на шершавую бумагу отчёта. Пятно растёт, как и моя ярость...

— Девушка, вы дверью не ошиблись? — этот голос, холодный, как лед из морозилки, до сих пор звенит у меня в ушах. Я тогда просто зашла погреться. Январь, мороз лютый, а я в своем пальтишке, которое еще Горбачева помнило. И тут она. Анжела. Бейджик золотой, взгляд — как у прокурора. В воздухе пахло сандалом и... деньгами. Такими деньгами, которых у меня и в мечтах не было. Я смотрела на то зеленое платье из атласа, а видела в отражении только свою нищету. Она скривилась. Знаете, так едва заметно, будто лимон съела...

— А ты чего тут расселась, сирота казанская? Родителей нет, так и жрать не положено! Нахлебница! Голос Марии Степановны, воспитательницы в синем, заляпанном манной кашей халате, гремел над столовой так, что мухи дохли на лету. Мне пять лет. Всего пять. Я сижу, вцепившись в края липкого стола, а щеки горят. Не от стыда, нет. От ярости. Такой, знаете, взрослой, черной, которая выжигает изнутри всё детское. Дети уткнулись в тарелки. Тетя Поля, нянечка, что-то там пискнула про «девочка голодная», но её быстро заткнули...

— Ну что это за рухлядь, Марина? Из ломбарда, что ли? — Дядя Боря заржал, и его жирный живот колыхнулся, натягивая пуговицу на рубашке до предела. В одной руке — коньяк, в другой — дедовы часы. Мои часы. Он вертел их перед своим сальным лицом, как дохлую мышь. Мама сразу в тарелку уткнулась. Тётка — в оливье. А сестра Дашка, гадина, захихикала в кулак. Почему самые близкие бьют туда, где тоньше всего? Прямо по памяти, по самому больному. Внутри всё заклокотало. Как будто кипятильник в живот засунули...

— Ты правда думаешь, что это кому-то нужно?Голос Ларисы — тонкий, как лезвие, которым вскрывают вены. Она прищурилась, смотрела на меня, как на жирного таракана, ползущего по белой скатерти.— Твой... огород. Твоя ковыряльня в земле. За столом стало тихо. Так тихо, что было слышно, как муха бьется о стекло. Муж? Опустил глаза. Спрятался в тарелке с остывшим жарким. Трус. А Лариса... Она сидела в своем костюме от Шанель, потягивала вино и улыбалась. Я видела свои ногти: треснувшая кожа, въевшаяся чернота, которую не отмыть никаким мылом...

— Вы только не обижайтесь, но… может, вам стоит вернуть её в учреждение? — врач поправила очки и посмотрела на меня так, будто я была не матерью, а бракованным покупателем. Тишина. Вы когда-нибудь слышали, как тишина кричит? В нашем доме она не просто молчала, она выла. Вика молчит уже год. Целый год, как мы забрали её из детдома. Худенькая, прозрачная, как стёклышко. Она сидит на стуле и смотрит в окно на пыльные лучи солнца. Ей всё равно. На врачей, на меня, на эту стерильную надежду. «Органических поражений нет...

— Ой, Олька! Ты ли это? — Марина тянет слова так медленно, будто я — раздавленное насекомое на лобовом стекле её новенького авто. В руках у неё мой старый зонт. Тот самый. Ржавые спицы торчат во все стороны, как переломанные кости. У супермаркета давка, тележки скребут по плитке — сссс-сссс — а я стою и чувствую, как липкие ладошки Тёмы впиваются мне в шею. Сын капризничает, он устал. От моей куртки пахнет мокрой шерстью и старым страхом, а от Марины — жасмином и очень большими деньгами. Она смотрит...

— Лишний рот. Вот так он сказал. В пятьдесят два года-то, а? Представляешь? Игорь стоял в проеме, перегородив собой весь мир. Мой мир. В руках — мои сумки. Не чемоданы даже, а баулы какие-то синие, набитые в дикой спешке. Краешек моего розового халата, того самого, в котором я ему завтраки варила двенадцать лет, застрял в молнии. Смешно так торчал, нелепо, как язык высунутый. А муж молчал. Просто выставлял их на лестничную клетку. Одну за другой. Тяжело так, со звуком... шмяк. Будто не вещи это мои, а кости...