Не читай после полуночи

Игорь Семёнов пережил клиническую смерть — и врачи объяснили всё гипоксией. До тех пор, пока он не назвал адрес. Кардиомонитор пищит в такт секундам. Этот звук — единственное, что здесь живое. Палата интенсивной терапии пахнет спиртом, стерильным воздухом и чем-то ещё — не запахом даже, а его отсутствием. Будто пространство между капельницей и потолком давно вытеснило всё человеческое. Игорь Семёнов лежал на третьей койке от окна. Сорок один год, инженер-наладчик, два инфаркта в семейном анамнезе...

Кто-то замуровал эту комнату намеренно. Кто-то заправил лампу и поставил лучший фитиль — тот, что берегли на праздник. Кто-то написал три слова на обложке тетради и ушёл. Прошло семьдесят лет. Лампа всё ещё горела. *** Квартиру на Лиговском они купили в начале марта — в то время, когда Петербург ещё не решил, быть ему зимой или уже весной. Снег лежал грязными кучами у подъездов, небо давило низко, и Катя, стоя у окна четвёртого этажа, сказала, что это хороший знак: квартира ждала именно их. Антон промолчал...

Вы открываете мессенджер, а там — сообщение от умершего человека. Тот же стиль общения, те же любимые слова, та же интонация. Искусственный интеллект научился идеально имитировать ушедших близких, даря людям иллюзию чуда и покоя. Но что, если в какой-то момент эта цифровая копия перестанет просто отвечать на ваши сообщения и начнет задавать свои вопросы? Эта история о стартапе, который зашел слишком далеко на территории человеческого горя... *** Максим Горяев не верил в загробную жизнь. Он верил в данные...

Настоящий талант просыпается внезапно. Но никто не говорит, что иногда он приходит не один. Октябрь в Москве пах мокрым асфальтом и горелым листом. Артём Савин возвращался с очередного отказа — галерея на Винзаводе, девушка с выбритым виском, третья за месяц: «Интересно, но не наше». Он знал перевод: никак, никогда, иди домой. Ему было тридцать четыре. Восемь лет у мольберта, двенадцать тысяч подписчиков в Инстаграме — из которых половина боты — и ноль продаж за последние полгода. В кармане лежал чек из «Пятёрочки» на четыреста восемнадцать рублей: яйца, хлеб, пакет кефира...

Что забирают, когда дарят писателю вдохновение? Максим Орлов ненавидел звуки задолго до того, как это стало его профессиональной особенностью. Три книги. Три бестселлера. Потом — молчание на четыре года. Редактор уже не звонил. Агент писал раз в месяц — вежливо, но всё короче. Максим жил в Москве, в квартире с панорамными окнами, сквозь которые город давил на него непрерывным гулом. Он затыкал уши берушами. Он пил. Он перечитывал собственные книги и не узнавал в них себя — будто их написал кто-то другой, кто умер раньше него...