Галина Петровна

— Мам, ну чего ты встала посреди прохода? Люди же идут! Сорок пятое, верхнее, вон, у туалета. Залезай давай. Нина Григорьевна подняла голову. Полка висела прямо над дверью с облезлой табличкой, и дверь эта как раз грохнула так, что на столике подпрыгнул пустой подстаканник. — Вадик, ты ж говорил — купе... — Купе у нас, в шестом вагоне. А тут тоже нормально, мам. Плацкарт — это ж романтика! Ты сама рассказывала, как в Ейск на третьей полке ехала. — Мне тогда девятнадцать было, сынок. А сейчас у меня колени как у старой табуретки: скрипят и шатаются...

— Игорь, это что за колхоз ты мне в прихожую затащил?! Валентина Сергеевна стояла в дверях кухни с полотенцем в руке. На коврике у порога громоздились две клетчатые сумки, трёхлитровая банка огурцов и корзина, накрытая марлей. Из-под марли тянуло укропом и чем-то кисловатым, деревенским. — Мам, это Даша. Я же тебе говорил. — Ты говорил — девушка. Про обоз разговора не было. Даша стянула вязаную шапку, и рыжая коса упала ниже пояса. — Здравствуйте, Валентина Сергеевна. Это вам. Сыр козий, сама варила...

— Женщина, вы тут ночевать собрались? Лавки для пассажиров, а не для ночлежки! Нина Степановна подняла голову. Над ней стоял охранник — сухонький, в форменной куртке с единственной пуговицей, фонарик на шнурке болтается, как маятник. — А я кто, по-вашему? Пассажир и есть. — Она подтянула к ногам клетчатую сумку. — Поезд у меня в четыре сорок. — В четыре сорок! — он глянул на часы над кассой. — Сейчас полдвенадцатого. Пять часов лавку греть будете? — Буду. Мне сын билет взял. Сам привёз, сам усадил...

— Сажайте сами. Я передумала. Нина Григорьевна сказала это, даже не поднявшись с шезлонга. На ней была новая панама, соломенная, с голубой лентой, и явно не с рынка. Рядом на табуретке стоял стакан клюквенного морса со льдом. Лена так и застыла у калитки с ящиком рассады. Сорок стаканчиков помидоров, которые она два месяца растила на подоконнике в бухгалтерии, под насмешки главного экономиста. — Как это передумали? Нина Григорьевна, мы же в марте договорились! — В марте я много чего обещала. В марте снег лежал...

— Мама, ну вы же не сахарная, не растаете! Залезете наверх и спите себе до самой Самары! Лариса швырнула свёрнутый матрас на верхнюю полку, и оттуда посыпалась пыль. Екатерина Сергеевна чихнула. — Ларочка, я ведь просила нижнее... Мне шестьдесят один год. — А мне тридцать четыре, и что? Мы с Игорем внизу, у нас спины. Правда, Игорёк? Игорь не поднял глаз от телефона. — Мам, ну правда. Билеты по акции брали, выбирать не приходилось. Екатерина Сергеевна посмотрела на сына. Сорок лет назад она носила его по перрону этого же вокзала, в синем комбинезончике, с соской на верёвочке...