Галина Петровна

Чемодан грохнулся об асфальт так, что ручка отлетела в сторону. — Вот и всё, Свет. Разбирайся сама. Я смотрела на его спину, которая удалялась к парковке. Люди толкались, кто-то матерился на перрон, откуда объявили задержку поезда. А я стояла посреди этого муравейника с разваливающимся чемоданом и пакетом, из которого торчала туалетная бумага. — Серёж! — крикнула я. — Серёжа, ты чё творишь?! Он обернулся. Лицо серое, глаза мимо меня. — Говорю же — разбирайся. Я устал от этого цирка. — Какого цирка?! Мы к твоей матери едем! Ты сам позвонил, сказал, что надо! — Езжай одна...

— Игорь, встреть меня, пожалуйста. Я еле на ногах стою. — Вера, ну ты же понимаешь, у меня совещание через полчаса! Возьми такси. — Какое такси?! Я три ночи не спала, мама после операции, мне самой плохо! — Ну значит, на автобусе доедешь. Слушай, мне правда некогда, потом поговорим. Гудки. Вера опустила телефон и прислонилась к холодной стене больницы. Ноги подкашивались, в висках стучало. Она провела ладонью по лицу — пальцы дрожали. — Надо же, совещание, — пробормотала она, глядя на серое небо над городом...

— Таня, ну и что это такое? Селёдка снова пересолена! Моя мама в своё время селёдочку так вымачивала, что во рту таяла. А это что? Мумию египетскую словно откопали! Татьяна поставила перед мужем тарелку с нарезанной рыбой. Юрий демонстративно ковырнул ломтик вилкой и отодвинул от себя блюдо. — Юра, я эту селёдку вымачивала два дня, как всегда, — тихо ответила она, вытирая руки о передник. — Два дня, как же! А вчера ты где была? У Зинки небось просиживала до самого вечера, всё сплетничали, — он хлопнул ладонью по столу...

— Ты что, с ума сошла? Просто так взяла и вышвырнула мои вещи на лестницу? — Павел стоял в дверях, держа в руках потёртую спортивную сумку. — Какие вещи? Мы два года назад развелись, у тебя ничего здесь быть не должно, — Люба попыталась закрыть дверь, но Павел ловко просунул ногу в проём. — Людочка, ну не будь такой! — его тон мгновенно сменился на просительный. — У меня же совсем беда. Хозяйка квартиру продала, две недели дала на выезд. Куда мне деваться? Люба замерла, опершись о дверной косяк...

— Слушай, а может, твой Колька на дачу переберется? Мой тоже целыми днями бурчит, что дома покоя нет! — Галка захлебывалась смехом, размахивая чашкой с чаем. — Да ты что! — возмутилась Света. — У нас квартира-то не резиновая, а он всё равно где-то пристроится. Главное, чтоб не мешал. Лариса Михайловна стояла у плиты, помешивая борщ, и краем уха слушала, как её подруги обсуждают мужей. За столом расположились четыре дамы элегантного возраста — Галка, Света, тихая Нинка и бойкая Валька. Пятый час подряд они разбирали житейские проблемы под аккомпанемент чайных ложечек...

— Бабуль, а что это за банка? — Илюша поднял с полки погреба стеклянную банку с огурцами. — Тут написано «Для бабы Оли» каким-то левым почерком. Анна Михайловна чуть не выронила корзину с картошкой. Сердце ёкнуло так, что пришлось за стенку ухватиться. — Покажи! Внук протянул банку. На этикетке действительно красовалась надпись: «Для бабы Оли. 15 августа». Почерк явно не её. И не дедушкин. — Дедуля, наверное, заготавливал, — неуверенно предположил Илюша. — Твой дедушка банки не закатывал никогда! — резко отозвалась Анна...

— Опять грохочут! Третью ночь не сплю из-за этих... курортников! — Галина Петровна отбросила мокрую от пота простыню и посмотрела на часы. Три часа ночи. За окном басы долбили так, что дребезжали стёкла в старых рамах. — Да что ж такое-то! — она накинула халат и решительно направилась к забору. На соседнем участке горели гирлянды, мелькали силуэты, звучал смех. Молодая пара, недавно купившая дом, опять закатила вечеринку. — Товарищи дорогие! — Галина Петровна встала у калитки, опираясь на старую трость...

— Людмила, ты что это задумала? В твои-то годы, а? Людмила Сергеевна стояла возле чемодана, распахнутого посреди комнаты. Муж навис над ней, разглядывая купальник с цветочным узором, который она аккуратно складывала. — Михаил, я же сказала. Еду к морю на две недели. — Ты седину свою в зеркале видела? Какой тебе купальник? Ты старуха, а не девочка на курорте! Посмотри на себя — тебе шестой десяток, какое море? Людмила отложила купальник и достала из шкафа лёгкое платье. — Пятьдесят восемь — не сто восемь...

— Олег, суфле почти готово. Сегодня с лимоном, как ты любишь, — Елена Андреевна легко коснулась полотенцем горячей формочки и поставила её на стол. Духовка ещё дышала жаром. — Очень красиво, — он отложил газету и посмотрел на неё так, будто видел впервые. — Знаешь, Лена, нам надо поговорить. Елена улыбнулась. Тридцать два года брака научили её понимать интонации мужа. — Что-то случилось на работе? — Я ухожу от тебя, — он произнёс это спокойно, как сообщают о перемене погоды. — Суфле подождёт. Давай сначала всё обсудим...

— Зачем это тебе? — Света положила визитку адвоката обратно в чемодан. — Мам, ты что-то решила, а я даже не понимаю что! — Ничего я не решила, — мамин голос дрожал. — Просто так, на всякий случай. — На всякий случай развестись с Анатолием после двадцати лет? — Света сколько помнила, разговоры о семейных проблемах всегда упирались в тупик. — Вы же были счастливы! — Счастливы? — Валентина Стефановна усмехнулась так горько, что Света поежилась. — Ты считаешь счастьем, когда жена боится слово неправильное сказать? — О чём ты говоришь? Он же добрый, заботливый...

— Ира, ты куда собралась на ночь глядя? У меня давление подскочило! — Валентина Петровна появилась в коридоре, опираясь на дверной косяк. — Мама, я иду в аптеку за твоими же таблетками, — Ирина устало застегнула пуговицы на плаще. — Ты сама просила. — В такое время? Уже девять вечера! Лучше утром сходи, я потерплю. Ирина взглянула на настенные часы — без пятнадцати восемь. Она молча потянулась к дверной ручке. — Значит, старую мать пожалеть не можешь? — в голосе Валентины Петровны зазвучали знакомые нотки...

— Кто вы такая и что делаете в моём доме?! — женщина застыла в дверном проёме, сжимая в руке потёртую хозяйственную сумку. Галина обернулась, недоуменно приподняв брови. Она только что разложила на столе документы — старые пожелтевшие бумаги, которые нашла в серванте. — Простите? Это дом моих родителей. Я приехала... разобрать вещи. Женщина сделала шаг вперёд, не выпуская сумку из рук, словно та была единственной опорой в зыбком мире. — Враньё! Я живу здесь уже двадцать лет! Мама оставила мне дом...