Пиксель Пера/ПИСАТЕЛЬ

— Что ты здесь делаешь?! Она не сразу обернулась — застыла перед зеркалом, пальцы дрожали, а волосы были растрёпаны так, как я не видел уже много лет. — Ты почему так рано? — спросила она тихо, как будто опасаясь. — Моя работа закончилась раньше. А у тебя здесь… — я оборвал фразу, потому что голос предательски дрогнул. В коридоре ещё стояли чужие ботинки — слишком дорогие для соседа Пети, слишком молодёжные для брата. В воздухе повис тяжелый, незнакомый запах — не её парфюм, не мой лосьон, не запах домашнего уюта. Что-то чужое. Неровно застёгнутые пуговицы на её платье, сбившееся с плеча бельё, сползающая юбка...

— Скажи мне честно, — дежурная лампа молча пламенела над диваном, освещая её лицо, беззащитное, помятое, но, как мне показалось, не такое испуганное, как, по идее, должно быть после правды. — Ты пришла ко мне уже после этого молодого паренька? Тишина. Слышно только, как ровно капает в раковину вода — ритмично, без пауз, как всегда в моменты истины. — Саша… — выдавила она, не поднимая глаз. — Я же просила, не надо… Я смотрел на неё и чувствовал: внутри меня что-то не то что дрожит — ссыхается, скукоживается, превращается в кусок сухого льда...

Я не должен был возвращаться домой в этот час. Но получил тревожное сообщение от начальника: — Михаил Сергеевич, ключи-то у вас остались, а уборщица ждет! — Вот зараза, — выругался я себе под нос и выбежал из офиса. Даже кофе не допил. Конечно, путь на метро — двадцать с небольшим минут. Еще около пяти минут — протоптаться по двору и, чертыхаясь, пытаться открыть упрямую дверь падика своим старым замком, который заедал на дожде. Как назло — с утра моросило противно. Я вбежал в подъезд, поднялся на свой этаж. Просто хотел добежать до квартиры, схватить эти злосчастные ключи — и с ветерком вернуться обратно на работу, пока не заметили...

—...И что ты теперь скажешь? – звенит глухой, как ржавый ключ, мужской голос, едва Саша переступает порог. Знакомый запах кухни – но что-то не так. Не должно было быть дома никого — поздно ведь, поезд ушёл, жена на работе обещала остаться до ночи... Но в глубине дома слышится не только жужжание холодильника. И не только её шаги. — Ты куда уходишь так рано? Я ведь просил — подожди меня! – Это давно уже не твой дом… — не его голос. Немолодой, чужой, нараспев. Саша прижимает ладонь к косяку и слушает: Кто-то возится на втором этаже, тихо ругается, потом хохочет. Глаза наливаются страхом — или злостью? Страшно войти в эти стены: не узнает ли себя чужим? Он сбрасывает пальто, не снимает обувь...

– Миша, давай не будем устраивать сцен… — Марина стояла у окна, собирая в свою старую сумку что-то из того, что когда-то называла жизнью. – Нет, подожди, Марина... Просто скажи мне — сколько лет? — его голос звучал странно чужим, будто зазвучала запись давно забытой пластинки. – Миша… – Марина опустила глаза. Вздыхает. – Это неважно уже. Всё. Так вышло… – Неважно? Мне двадцать три года были неважны?! – он почти сорвался. Лицо побелело, губы дрожали — не то от злости, не то от стыда, не то от усталости. – Я прошу тебя… Не делай хуже. – А почему? — он сделал шаг навстречу, очень тихо, чтобы не спугнуть...

Если бы кто-то сказал мне — ещё пару месяцев назад — что я встречу свою годовщину брака в подобной обстановке... Наверное, я бы рассмеялся в ответ. Ну правда, на тридцать четвертом году жизни, когда за спиной — десятки семейных праздников, неудобных очередей у расписного ЗАГСа, вечера с салатами и сладким шампанским... Так вот, поделюсь: редко бывает, чтобы в самый обычный, может, даже немного утомительный день тебя выдернули из колеи. Причём не кто-то посторонний, а самый близкий человек. — Саш,...

— Ты ведь врёшь? — Саша отодвинул стул, скрипнула ножка по ламинату, голос прорезал тишину кухни. — Что? — Лена не подняла глаз, продолжала крутить ложку в чашке с холодным чаем. — Врёшь. — Он подошёл ближе, оперся на спинку её стула. — Я ведь всё знаю. Она медленно подняла голову. — Ты что знаешь, Саша? — — Ты и этот твой… офисный. Я видел ваши переписки. Два года, Лена! Чашка грохнулась об стол, чай пролился на скатерть. У неё задёргалось веко. — Ты что… лазил в мой телефон? — В твой? — Саша рассмеялся — громко, зло...

— Тебе не кажется, что это пахнет чужими духами? — Я смотрю ей в глаза, крепко, будто сверлю насквозь. Она моргает — один, два... делает вдох. — Какие еще духи, Ваня? Ты опять начинаешь... — Начинаю? — смеюсь. — Ты не заметила, Лен, я уже давно не "начинаю". Я давно все понял. Мы сколько с тобой? Двадцать лет вместе. А я вчера впервые собирал твои волосы с чужой рубашки. Скажи честно: он того стоил? Секунда тишины кажется целой вечностью. На плитке падает капля — чай, или слеза, понять трудно. — Вань, давай не будем… — голос дрожит, этот её старый приём...

— Ты ведь не будешь… ломать меня дальше? — Голос у нее чуть дрожал, как хлипкая ветка под первым мокрым снегом. Я смотрел на тонкие пальцы, судорожно сжимающие ложку над остывшей овсянкой, и понимал: вот он, наш страшный завтрак, которого ни одна пара не спланирует. — А ты… разве не хотела? — Я сказал это тише, чем хотел. На кухне пахло перцем и какой-то приторной тоской. В детстве в такие моменты я бежал к бабушке под одеяло — прятаться от грозы. Сейчас — прятаться некуда. Вчерашний вечер оставил после себя тягучее молчание, разлитое по всей квартире...

— Мама, повесь вот сюда, хорошо? Только аккуратно, это новое платье! — Тонечка, да посмотри на этот бардак! Как можно было столько лет держать эти майки в шкафу? Не муж, а студент какой-то… Я вошёл на порог тихо — будто вор. Сумка на плече, усталость в каждой мышце. Пахло плюшками, чаем и каким-то чужим ладаном... ещё час назад мечтал о тёплом пледе и тишине. — Привет… — мой голос прозвучал в тишине кухни. Жена даже не обернулась. Тёща окинула меня взглядом с головы до ног, вскинула бровь. — А ты чего так рано?! — будто пришёл в гости, а не домой...

— Ты бы смог всё бросить ради меня? Прямо сейчас? — голос её дрогнул, хотя тон был ещё ледяным, как январь за окном. — Ты про что? — я смотрел на её руки: тонкие пальцы скользнули по чашке. — Про всё, Зато ты — для меня один, — её взгляд стал почти ласковым, но я видел: это новая игра. — А сын? — Твой сын — не мой. Если хочешь быть со мной по-настоящему — продай квартиру, машину… весь этот хлам, что держишь “для семьи”. Пусть твой “наследник” получит деньги, и пускай идёт своей дорогой. А ты начни жить для себя...

— Ты чего встала? — Спать не могу… — На кухню хочешь? Воды принести? — Нет… Я… — Голос Оли дрожит так, что мне становится не по себе. Я приподнимаюсь на локте, щурюсь в темноту, а она — стоит босая у двери, будто не жена, а маленькая и потерянная девочка. Пошевелился — кровать хрустнула. В это мгновение что-то глухо хлопает в детской — стекло? книга? У меня сердце выскакивает из груди. — Оленька, ты слышала?.. — Сиди. Не ходи туда, пожалуйста. Я не слушаю. Встаю, ведь это мой дом, мой ребёнок —...