«ПИСЬМА ИЗ ПОДВАЛА». Страшные истории.

Горы не любят суеты. Эту фразу постоянно повторял мой дед, старый геолог, который провёл в них полжизни. Я не понимал её, пока не оказался там сам. Мы с Саней и его девушкой Катей решили, что поход по горным тропам Урала — это отличный способ сбежать от городской вони и летней сессии. Мы были молодыми, сильными и непроходимо глупыми. Маршрут выбрали несложный, «двойка», как его называли на туристических форумах. Десяток километров вверх по лесистому склону, ночёвка на плато у небольшого озера, и спуск вниз...

Дом я купил почти за бесценок. Старый, почерневший от времени, на самом краю вымирающей деревни. Риелтор, мужик с потными ладонями и бегающими глазами, расписывал его как «аутентичный деревенский быт». Я же видел его таким, какой он есть: четыре стены и крыша, убежище от моей прошлой, городской жизни, которая развалилась на куски. Деревня была под стать дому — полтора десятка домов, из которых жилыми были от силы пять. Остальные стояли с пустыми, выбитыми окнами, медленно врастая в землю. Тишина здесь была не умиротворяющей...

В науке это называется «визуальным загрязнением ландшафта». А по-простому — срач. Именно так выглядело поле, на котором мы разбили свой лагерь. Бесконечное, до самого горизонта, пространство, покрытое бурыми, высохшими стеблями прошлогоднего репейника и бурьяна. Когда-то, ещё при Союзе, здесь был колхоз-миллионник. Теперь от него остались только остовы ферм на горизонте, похожие на скелеты доисторических животных, и это поле. Ничейное, заброшенное, забытое. Нас было пятеро. Профессор, Илья Сергеевич, — сухой, жилистый старик с бородой, похожей на мочало, и с горящими, фанатичными глазами...

Тайга не прощает ошибок. Это первое, чему учишься, когда остаёшься с ней один на один. Она не злая и не добрая. Она — огромный, безразличный механизм, где у каждого шороха, у каждого следа на снегу есть своя причина и следствие. Я прожил в своей избушке, в самом сердце этого механизма, больше десяти лет. Я был не гостем. Я был деталью. Мелкой, но важной. Моя жизнь подчинялась её ритмам: проверка путика, заготовка дров, чистка ружья. Каждый день был похож на предыдущий, и в этой монотонности было моё спасение и мой покой...

Посёлок наш не найти на картах. Он был временным, как и всё в нашей жизни. Несколько бараков, сколоченных из того, что было, посреди бескрайней, глухой тайги. Лесосека. Мы валили лес, отправляли его на большую землю, получали свои деньги и пытались не сойти с ума от тишины и водки. Я был здесь не от хорошей жизни. Но у меня было то, чего не было у многих других мужиков — семья. Моя Лена и наша дочка Машенька. Они были моим якорем, моим смыслом тащить эту лямку. Лена, с её густой, тяжёлой косой цвета...

Волонтёрство — это была идея Катьки. Типа, сделаем доброе дело, очистим карму перед сессией. А Макс, наш долговязый очкарик, как всегда, поддакнул. Так мы вчетвером — я, Катька, Макс и его девушка Вика — оказались в этом месте. Бывший спец-интернат №7 для «трудных» детей, заброшенный лет двадцать назад. Наша задача была простой, как лопата: за неделю выгрести из здания весь мусор, чтобы его потом могли снести без лишнего геморроя. Место было — мрак. Огромная трёхэтажная коробка из серого, облезлого кирпича, посреди заросшего поля...

Зимник — это не дорога. Это направление, которое раз в год продавливают бульдозерами по замёрзшим болотам и руслам рек. Летом здесь сдохнешь в трясине, зимой — сдохнешь от холода. Третьего не дано. Мы с Саньком, моим напарником, тащили на нашем старом «Урале» какой-то сраный генератор для геологов, в такую жопу мира, где белые медведи сходят с ума от одиночества. Пурга началась внезапно. Не просто снег, а как будто небо вывернули наизнанку. Белая, воющая стена, в которой фары вязли, не пробивая и трёх метров...

Есть места, где мир заканчивается. Не в каком-то философском смысле, а вполне конкретно, физически. Моя работа была как раз в таком месте. Официально оно называлось «полигон для временного хранения твёрдых бытовых отходов». Но все, включая моего сменщика дядю Витю и редких водителей мусоровозов, которые ещё не боялись сюда соваться, называли его просто Свалкой. С большой буквы, с уважением, как называют тайфун или чуму. Это был не просто полигон. Это был целый горный хребет, каньон, мёртвое море из того, что люди когда-то любили, чем пользовались, а потом выбросили...

Всё началось с тишины. Той самой, которая наступает, когда после долгого, мучительного кашля и предсмертных судорог окончательно умирает двигатель. Мои старенькие «Жигули» чихнули в последний раз и замерли посреди бескрайнего, уходящего в сумерки леса. Я повернул ключ раз, другой. В ответ — ноль реакции. Только обиженный щелчок реле. Приехали. Я сидел несколько минут, тупо глядя на лобовое стекло, по которому медленно расползалась трещина в виде паутины. За окном начинался тот самый час, который называют волчьим...

Сначала был звонок. Номер незнакомый, городской. Я тогда уже месяц сидел без работы, перебиваясь какими-то мелкими халтурами, которые и деньгами-то назвать стыдно. Поэтому, когда хриплый, прокуренный голос в трубке без предисловий спросил, готов ли я взяться за перегон, и назвал сумму, я даже не стал думать. Сумма была хорошей. Слишком хорошей для простого рейса. В этом был первый звонок, который я проигнорировал. — Что гнать? — спросил я, пытаясь, чтобы голос не дрожал от жадности. — Кран. Старый...

Меня зовут Виктор. Точнее, звали. Виктор Андреевич Соколов, кандидат наук, этнограф, человек, который верил в факты. Всю свою жизнь я провёл в тишине библиотек и пыли архивов, каталогизируя чужие верования. Фольклор для меня был не живой традицией, а гербарием. Коллекцией засушенных суеверий, мёртвым эхом голосов, давно истлевших в земле. Я изучал его с дотошностью энтомолога, препарирующего бабочку. Красиво, интересно, но абсолютно безопасно. Мёртвое не кусается. Венцом моей карьеры, как мне тогда казалось, должна была стать монография о рудиментарных ритуалах северных народов...

Меня зовут Артём. В моей обычной жизни я — системный администратор. Мир серверов, патч-кордов и послушного гудения кулеров. Рутина, от которой к тридцати годам начинаешь выть. Поэтому раз в несколько месяцев я сбегаю. Сбегаю туда, где время остановилось и начало гнить. Я — сталкер, исследователь заброшенных объектов. И чем мрачнее легенда у места, тем сильнее оно меня манит. «Горный Эфир» был джекпотом. Огромный, построенный в сталинском ампирном стиле санаторий, затерянный на склонах Кавказского хребта...