Екатерина

Ну какой же я, мама, герой? У меня ноги мокрые, рваные берцы, Для жены я давно уже стал «чужой», Да и вряд ли у меня осталось доброе сердце.

Его вопрос был как камертон, настраивающий сбившийся ритм жизни. В суете дней, загроможденных заботами и страхами, мы часто забываем о самом важном – о том, что заставляет сердце биться быстрее, а глаза – искриться...

Сапер с позывным "Волк" стоял у края разрушенного моста, его руки ощупывали провода, словно струны расстроенной гитары. Ветер нашептывал ему предупреждения, но он давно научился различать тревожный шепот от обычного шелеста листвы. – Ты уверен, что здесь все безопасно? – голос напарника звучал взволнованно. "Волк" промолчал. Его взгляд обнаружил тонкую нить, протянутую между камнями. "Странно… Слишком аккуратно для хаоса войны". Мост в районе Новотроицкого села Он опустился на колени, словно молясь тишине, и осторожно подкопал землю ножом...

Война… Она вползает в души, отравляет воздух, оставляет после себя лишь выжженную землю и осколки надежд. В этом хаосе, среди разрушенных домов и стонов раненых, появились они – щенки. Маленькие, ласковые, ищущие тепла и защиты. Их мать… Она была другой. Злая, ощетинившаяся, с оторванной лапой. Война не пощадила никого. Боль, страх, голод сделали её такой. Она защищала своих детей, рычала на каждого, кто пытался приблизиться. Бойца, случайно наткнувшегося на эту семью, тронула до глубины души картина материнской ярости и детской беззащитности...

Бывает тяжело. Здесь жизнь совсем не мёд, в краю чужом, враждебном, незнакомом. Но растопила вмиг на сердце лёд посылка от родителей из дома. Картон коробки руки обогрел: на нём знакомый с детства мамин почерк. Я по нему соскучиться успел. Он мне дороже и милее прочих. Лежит в коробке тёплый пуховик, чтоб сына на посту не жгли морозы, к которым за всю службу не привык, как не привык в тяжёлый час лить слёзы. На дне коробки, отражая свет, открытка скромная лежит, бликуя глянцем. И нарисованный на ней сверкает снег, и окна дома отдают багрянцем...

Не стоит говорить мне: "Надо думать позитивно! Мысли мамы самые сильные!" И если вы не ждёте сына с войны, вы не поймете, как эти слова отдаются гулким эхом в пустой квартире, как они режут слух фальшивой нотой на фоне всеобщего ликования мирной жизни. Легко говорить о позитиве, когда сердце не сжимается в ледяной комок от каждого телефонного звонка, когда в новостях не ищешь знакомое лицо среди сводок потерь. Когда дни превращаются в бесконечную череду рассветов и закатов, окрашенных в оттенки тревоги,...

- А почему позывной такой, «Кузнечик»? - спросила она его. - Так мужики сказали, что я на какого-то актера похож из фильма про "стариков". Пригляделась, и правда. Длинный, худющий, нескладный весь, молодой, совсем еще "зеленый" - точно Кузнечик. Одни глаза большие, детские еще, пронизывающе синие. - А как мама дома зовет? - Тема. Артем. - Артемий значит. Ну храни тебя Господи, сын божий, воин Артемий. Ты давай кушай, кушай. Вон какой худой. Одни глаза и остались. Она подвинула к нему тарелку с дымящейся картошкой...

Старый лис медленно передвигался по скрытым тропам, каждая выбоина на которых была вызубрена наизусть. Время оставило свои метки: шрамы на боках, тусклый взгляд, предательская боль в суставах. Он тревожно вглядывался и принюхивался, улавливая малейшее изменение ветра, движение листвы. Он искал. Не дичь. Совершенства. Левым ухом уловил едва слышный шорох. Неопытный. Любой другой лис проигнорировал бы, но старый лис был не таким. Затаился, слившись с тенью у подножия векового дуба. В одно мгновение тишину разорвал шквал шерсти и когтей...

Сегодня моему единственному сыну исполняется 23. Так распорядилась судьба, что он у меня один. Его отца не стало, когда ему было всего десять. Около четырех лет назад он решил подписать контракт с армией, что стало полнейшей неожиданностью для меня и моего супруга. Буквально за пару месяцев до этого он убеждал меня, что никому ничего не должен и в армию не пойдет! И вдруг – медкомиссия пройдена, и он едет оформлять документы. Моя первая реакция? Сначала почувствовала облегчение, которое быстро сменилось тревогой...

В кухонном полумраке чай тихо булькал в старом самоваре. Мама сидела у окна, спиной ко мне, как всегда. Сложные отношения — тонкий лед, по которому мы обе осторожно ступали, боясь провалиться в пучину невысказанных обид. Я ждала любви. Ждала хотя бы взгляда. Но получала лишь дежурное: "Поешь, чтоб силы были." Мне хватало ее воспитания, правил, запретов. Хватало, чтобы не окончательно потеряться в этом мире. Молчу. Заталкиваю ком в горле. Она молчит. Ее молчание — броня, за которой прячется сердце, когда-то раненое жизнью...

Несмотря на кровное родство, я не имела возможности узнать тебя достаточно хорошо. Ты родился почти одновременно с моим сыном. Андрей героически погиб, исполняя воинский долг. Ему было 25 лет. Когда до меня дошла эта страшная новость, я оцепенела. Я тщетно пыталась вызвать в памяти твои черты лица, тембр голоса, хоть малейшее воспоминание, которое могло бы подтвердить нашу принадлежность к одной семье. К сожалению, все усилия были напрасны. Мы жили в разных местах, поглощенные своими заботами, и лишь трагедия смогла нас, сколь бы печально это ни звучало, объединить...

Ящик Пандоры в очередной раз вскрыт. Люди, оставшиеся без Надежды, начали сбиваться в стаи. Вопрос, а стало ли лучше? Вчерашние одиночки, которых сблизили общая беда и растерянность, находят поддержку и защиту в обществе себе подобных. В их взглядах отражается безнадежность, но вместе с тем мерцает искра веры – надежда на то, что вместе им будет легче справиться с наступившим хаосом. Однако, объединенные только чувством отчаяния, эти спонтанные группы часто становятся рассадниками беспорядка и беззакония...