Писательница Светлана Матвеева

Недавно одна знакомая спросила меня, есть ли у меня какие-то страхи. Не в плане боязни пауков, а основанные на желании нравится людям. На первом уровне ничего подобного я не обнаружила. Я ношу удобную мне, часто странную одежду. У меня очень короткая прическа. Я совсем не крашусь, потому что мне тупо лень. А еще в придачу я являюсь обладательницей кривых зубов, продолжая ржать как конь в случае смешных ситуаций. Так что общественное мнение в плане внешности меня мало колышет. Приятельница предложила посмотреть чуть глубже...

Если заглянуть в глубь мифологии, даже за пределы мифов и легенд, то можно столкнуться с тем, что богиня смерти одновременно является богиней-матерью. Страшно даже поставить рядом смерть с косой и мать, которая должна оберегать дитя от этой самой смерти...

Дина неслась по улицам, размазывая по щекам слезы. Витрины едва успевали восхищенно сверкнуть ей вслед: "Какая красавица!" Но Дина не обращала на них никакого внимания. Она знала сама, что и красавица, и умница. Она сама себя сделала. Старательно замазывала свои недостатки много лет. Прятала то, что может родить у кого-то возглас: "Фу!" А результат? Сегодня она не может унять слезы обиды - и просто бежит, не зная куда. Убегает от слов похвалы и вздохов умиления, обращенных... к другой. Как в слезах...

Старая ведьма, давно уже отошедшая от дел, весь день ворчала на снежную бурю, разыгравшуюся за окном. Апрель уже на дворе, а проклятая зима все не унимается. И плевать ей на календарь. Подбросив в печь дровишек, ведьма с ногами забралась на сундук, покрытый медвежьей шкурой. Может, стоит поштудировать свои старые книги и заняться вплотную погодой? Но привести мысль к действию она не успела. В дверь постучали. Скорее поскреблись. Свой страх ведьма давно выжгла на кострах, поэтому проворнее вороны метнулась к двери...

Огромная гора чешуи и острых шипов заколебалась и приподнялась. Стало видно, что это совсем не гора, а огромный дракон. — Кхе-кхе! — раздалось из пасти, усыпанной зыбкими полупрозрачными зубами сомнений. — Вообще-то меня зовут, если полностью «Чудище безобразное Критик Куртуазный». Если уж взялись писать, то делайте это по правилам. — Русского языка? - уточнила на всякий случай я. — Нет, - чудовище явно оценивало меня, чтобы раз и навсегда сложить свое мнение о моих умственных и физических способностях...

Открой ежедневник, пиши: «Зайти в Fix Price, купить книгу Элизабет Мун «Население: одна». Сделай это, если в твоих планах дожить до 70 лет. Или есть желание побыть в одиночестве. Быть самой себе хозяйкой. Свалить подальше от этих глупых людей. 70-летняя старуха одна на целой планете! Звучит, как песня. Хороший план на будущее, скажу я вам. Кто не согласен, тех Гогунский в сад посылает. А там в саду можно в одиночестве жить в свое удовольствие. Делать, что хочется. Позволить себе то, что было нельзя...

Хохотали. Они хохотали над ней, стоящий обнажённой в воде тёмной реки. Показывали пальцами. Кривили в жестоком смехе лица. Щёлкали зубами. Пальцами-пулями стреляли в её сторону. А она не могла скрыться, спрятаться, сбежать. Лишь обвила себя руками по максимуму и замерла, будто хохот пригвоздил её к реке. Напрасно вода, содрогаясь от человеческого хохота, мелкими волнами ударяла о её лодыжки, умоляя: "Беги, беги!" Девушка не шевелилась. В глазах плескались боль и ужас беззащитности. - Что это тут происходит? - резкий голос прервал многоголосый хохот...

Она смотрела с ненавистью на этих богачей. Хорошо им живется по ту сторону заградительной сетки. Ходят, улыбаются, добродушно машут им руками. Им — это ей и другим таким же, как она. Обычным. А для этих богачей — нищим. Каждый раз, глядя на такие добрые и открытые улыбки богачей, она вспоминала стихи Блока: «И в желтых окнах засмеются, что этих нищих провели». Она-то знала, что прячется за этими мерзкими улыбками — презрение к ней и ее товарищам, которым никогда не стать такими же богатыми. - Слушай, кончай уже пялится на этих, - Сашка с презрением махнул головой за колючую проволоку...

Джинни мыла посуду. Погружала натруженные руки в мыльную воду, ловила борт очередной тарелки и привычным движением скоблила её щёткой. Один, два, три - столько движений требовалось Джинни, чтобы очистить тарелку и водрузить её на стопку «Для ополаскивания». Женщина уже не помнила, было ли в её жизни время, когда она не мыла посуду. Да изменялись объёмы, но каждый день Джинни все равно вставала у окна, выходящего в бескрайнюю степь Канзаса, брала щётку и принималась за дело. Дело обязательное, но никем, кроме неё, в семье не выполняемое...