Сказы у огня

Авдотья сняла лапти. Поменяла местами. Вывернула рубаху наизнанку. Сказала: «Прости, дедушка». Лес отпустил её через десять шагов. Авдотья вышла из дома затемно. Лес начинался сразу за околицей — старый, сосновый, со мхом по колено. Она знала его с детства. Сюда её водила мать, потом — свекровь, теперь сама ходила, второй год замужем. Знала каждую тропку. Знала, где растут белые, где подосиновики, где чернеет малинник. Август стоял сухой. Грибов в этом году было много, бабы радовались. Авдотья шла легко, корзина наполнялась быстро...

Чулков сидел на Покровке со свечой и немецкими книгами. Ему нужны были славянские боги. У греков - сорок, у славян - шесть. Москва, лето 1786 года. Михаил Дмитриевич Чулков, чиновник, литератор, сорока двух лет от роду, сидел в своём кабинете на Покровке. На столе — бумага, чернильница, перо. И стопка немецких книг по античной мифологии. Чулков работал над «Абевегой русских суеверий». Ему нужны были славянские боги. Их у греков было сорок, у римлян столько же, у скандинавов десятки, а у славян — летописные шесть...

На третью ночь после свадьбы Дарья проснулась от тихого жужжания. Кто-то прял в темноте. А свекровь сказала только одно: «Привыкнешь». Изба стояла на краю деревни, у самого леса. Старая изба, ещё прадедовская — брёвна потемневшие, мох в пазах, крыша на два ската, крыльцо просевшее. Жили в ней Матрёна с сыном Тимофеем. Муж Матрёнин, Тимофеев отец, помер давно, лет пятнадцать назад — простыл на покосе, слёг и больше не встал. С тех пор Матрёна одна сына и тянула. Тимофей вырос крепкий, работящий, в мать...

Семь дней без хлеба и молока в новом доме. На восьмой Матрёна запрягла лошадь и поехала в старый дом — звать того, кого забыла. Матрёна укладывала рушники в сундук, когда свекровь вошла в горницу. Стояла в дверях. Ничего не говорила. Смотрела, как невестка торопится — обоз ждал во дворе, муж уже впряг лошадей, двое детей сидели на возу с подушками. — Дедушку-то позвали? — спросила свекровь негромко. Матрёна не обернулась. — Когда, маменька. Темно уже. Доедем — позовём. Свекровь постояла ещё. Перекрестилась на угол, где недавно висели образа — теперь там было пустое тёмное пятно...

Запруду звали Чёрной — не потому что вода мутная. Чистая была вода. А потому что глубоко. И потому что не дай бог. Так у нас в деревнях всегда было — мельницу ставили подальше от изб, ниже по течению, там, где речка делала крутой поворот и образовывала тёмную глубокую запруду. У нас её звали Чёрной. Не потому что вода в ней была мутная. Чистая была вода, лесная. А потому что глубоко. И потому что не дай бог. Старики, проходя мимо, крестились. Бабы детей за руку держали покрепче. А мужики, которые с зерном на помол шли, — те молчали...