Сказы у огня

Авдотья сняла лапти. Поменяла местами. Вывернула рубаху наизнанку. Сказала: «Прости, дедушка». Лес отпустил её через десять шагов. Авдотья вышла из дома затемно. Лес начинался сразу за околицей — старый, сосновый, со мхом по колено. Она знала его с детства. Сюда её водила мать, потом — свекровь, теперь сама ходила, второй год замужем. Знала каждую тропку. Знала, где растут белые, где подосиновики, где чернеет малинник. Август стоял сухой. Грибов в этом году было много, бабы радовались. Авдотья шла легко, корзина наполнялась быстро...

Чулков сидел на Покровке со свечой и немецкими книгами. Ему нужны были славянские боги. У греков - сорок, у славян - шесть. Москва, лето 1786 года. Михаил Дмитриевич Чулков, чиновник, литератор, сорока двух лет от роду, сидел в своём кабинете на Покровке. На столе — бумага, чернильница, перо. И стопка немецких книг по античной мифологии. Чулков работал над «Абевегой русских суеверий». Ему нужны были славянские боги. Их у греков было сорок, у римлян столько же, у скандинавов десятки, а у славян — летописные шесть...

На третью ночь после свадьбы Дарья проснулась от тихого жужжания. Кто-то прял в темноте. А свекровь сказала только одно: «Привыкнешь». Изба стояла на краю деревни, у самого леса. Старая изба, ещё прадедовская — брёвна потемневшие, мох в пазах, крыша на два ската, крыльцо просевшее. Жили в ней Матрёна с сыном Тимофеем. Муж Матрёнин, Тимофеев отец, помер давно, лет пятнадцать назад — простыл на покосе, слёг и больше не встал. С тех пор Матрёна одна сына и тянула. Тимофей вырос крепкий, работящий, в мать...

Семь дней без хлеба и молока в новом доме. На восьмой Матрёна запрягла лошадь и поехала в старый дом — звать того, кого забыла. Матрёна укладывала рушники в сундук, когда свекровь вошла в горницу. Стояла в дверях. Ничего не говорила. Смотрела, как невестка торопится — обоз ждал во дворе, муж уже впряг лошадей, двое детей сидели на возу с подушками. — Дедушку-то позвали? — спросила свекровь негромко. Матрёна не обернулась. — Когда, маменька. Темно уже. Доедем — позовём. Свекровь постояла ещё. Перекрестилась на угол, где недавно висели образа — теперь там было пустое тёмное пятно...

Запруду звали Чёрной — не потому что вода мутная. Чистая была вода. А потому что глубоко. И потому что не дай бог. Так у нас в деревнях всегда было — мельницу ставили подальше от изб, ниже по течению, там, где речка делала крутой поворот и образовывала тёмную глубокую запруду. У нас её звали Чёрной. Не потому что вода в ней была мутная. Чистая была вода, лесная. А потому что глубоко. И потому что не дай бог. Старики, проходя мимо, крестились. Бабы детей за руку держали покрепче. А мужики, которые с зерном на помол шли, — те молчали...

Аграфене было двадцать четыре. Её сын не рос, не ел, кожа серая. Бабка-повитуха посмотрела и сказала одно: «Через дуб надо». Аграфене двадцать четыре. На руках у неё Ванюшка, ему год и три месяца. Ванюшка не растёт. Худой, лёгкий, как тряпичная кукла, кожа сероватая, волосы редкие. Ест мало, плачет тихо. Бабка-повитуха посмотрела, пощупала, сказала: «Сухотка. Через дуб надо». Дело было в июне. Перед рассветом, ещё затемно, Аграфена вышла из избы. Ванюшка спал у неё на руках, завёрнутый в чистую льняную пелёнку — не в ту, в которой спал ночью, а в новую, специально вытканную к этому дню...

Параше было шестнадцать. Когда чучело связали и обрядили, старшая отступила, посмотрела и сказала только одно слово: «Марена». Параша перекрестилась. Параше шестнадцатый. Воскресенье четвёртой недели Великого поста. По деревне ходит слух, что вечером девки пойдут к реке. Утром она с подругами вяжет чучело. Солому брали с прошлогоднего овина — старую, серую, ломкую. На крестовину из двух жердей наматывали туго, перетягивали лыком. Голову делали отдельно: набивали тряпьём холщовый мешок, рисовали углём глаза и рот...

Степанида достала тулуп мужа из сундука, вывернула мехом наружу и вышла на крыльцо. Так встречали жениха, как полагалось. Степаниде пятьдесят два. На дворе апрель, снег уже сошёл, дорога подсохла. К полудню должны приехать сваты с женихом — за её Аннушкой. Степанида с утра достала из сундука старый овчинный тулуп мужа. Тяжёлый, с залысинами на боках, шерсть кое-где свалялась. Вынесла во двор, перевернула наизнанку — мехом наружу. Накинула на плечи, подвязала кушаком. Стала в тулупе посреди двора, потопталась...

Дуне было семнадцать. Аксинья выбрала берёзку на пригорке, повязала красный поясок и сказала: «Прости, что повезём». Дуне семнадцатый. Четверг перед Троицей — Семик. С утра девки собрались за околицей и пошли в рощу выбирать берёзку. Берёзка нужна была особая. Молодая, в рост человека, ровная, с густой кроной. Не одна — ещё несколько на ветки, на венки, на украшение изб. Но главную выбирали долго. Аксинья, старшая, ходила между деревьями, трогала стволы, заглядывала в кроны. Останавливалась, качала головой, шла дальше...

Прасковья услышала смех за спиной на закате. Не обернулась — дошла до избы живой. Гришка обернулся — слёг на четыре дня. Дуня услышала это у мучного ряда. Стояла рядом с матерью, держала пустую корзину. Бабы за спиной шептались — две, голоса знакомые, из соседней деревни. Степан-то с Княжой Горы засватал. Аксинью. Свадьба на Покров. Мать обернулась первой. Посмотрела на дочь. Дуня стояла белая. Корзина выпала, покатилась под ноги торговке. Торговка крикнула что-то — Дуня не услышала. Смотрела сквозь людей, на церковь, мимо церкви, дальше...

Лето 988 года, Киев. Седой дружинник идёт рядом с идолом, которого сам ставил восемь лет назад. В руке у него палка. Так Русь крестилась. Горяю пятьдесят два. Для дружинника это много. Седой, сухой, с тёмными жилистыми руками. На левой щеке шрам от печенежской стрелы, старый, побелевший. Горяй стоит на склоне холма над Днепром и смотрит вниз. Внизу, в грязи у подножия холма, лежит Перун. Идол свален с постамента. Огромное дубовое тело в человеческий рост и больше, в полтора. Лежит на боку, лицом в землю...

Молодуха занесла серп над последней горстью колосьев. Бабка перехватила её руку: «Не тронь. Это Велесу — на бородку Аксинье было шестьдесят два. Настасье — семнадцать. Замужем второй месяц. Жать вышли вдвоём, остальные бабы дожали свои полосы ещё днём. Солнце висело низко, над лесом. Поле уже было сжато всё, только у самой межи стояла последняя горсть ржи. Колосьев двадцать. Может, тридцать. Стояли тесно, золотые, тяжёлые от зерна. Настасья замахнулась серпом. Аксинья перехватила её руку. Сухие пальцы, жёсткие, как корень...