Нора Велес

Мы завели облачный альбом, чтобы бабушки во Владивостоке и Уссурийске могли смотреть, как растёт Тёма, не выпрашивая фото в мессенджере. Сергей сам его настроил, с гордостью объясняя маме, как теперь удобно будет следить за внуком. Он не учёл одного: альбом синхронизировался с его галереей автоматически. Я проверяла тетради за кухонным столом, обводила красной пастой ошибки в диктантах пятого класса. Телефон тихо звякнул. Новое фото в альбоме «Наш Тёма». Обычно Сергей скидывал что-нибудь смешное: Тёма кормит голубей, тащит домой палку размером с себя...

Тридцать лет я называла её лучшей подругой. Дважды она забирала у меня мужчин. И только моя четырнадцатилетняя дочь однажды сказала за ужином фразу, после которой я поняла: я узнаю́ последней в собственной семье. Настя разложила учебники на краю стола и спросила, не отрывая глаз от тетради по алгебре: «Мам, а тётя Жанна правда была влюблена в папу ещё в институте?» Рука моя замерла над стопкой тарелок. «Откуда ты это взяла?» «Не знаю. Само как-то отложилось. Кто-то из взрослых говорил на дне рождения, наверное»...

Я думала, что теряю мужа из-за усталости, ипотеки, болезни свекрови. Оказалось, я была пешкой в чужой игре. И узнала об этом случайно, стоя на лестничной площадке в мокром плаще. Игорь вернулся с работы в девятом часу. Я приготовила винегрет и отбивные. «Надеюсь, винегрет не с фасолью. Ты же знаешь, я её терпеть не могу». «Я думала, ты не любишь только красную, и положила белую». «Значит, буду выковыривать. За столько лет пора бы уже понять». За ужином он молча листал телефон одной рукой. Я убирала со стола и думала, каким он был десять лет назад...

Я вела бухгалтерию его ресторана пять лет и любила его всё это время молча. А спасла нас обоих девчонка без документов, которую он пустил переночевать из жалости, даже не подозревая, чья она на самом деле дочь. Ресторан «Огонёк» располагался в старом здании бывшей паровой фабрики в центре Перми. Тимофей выкупил помещение на грани разрушения и вложил в него не только все сбережения, но и, как шутили знакомые, кусок собственной души. Кирпичные стены оставили открытыми, чугунные трубы под потолком не прятали, а на столы стелили белоснежные крахмальные скатерти...

Мне было двенадцать, когда я в последний раз слышал голос матери. Она сказала «сынок» и замолчала навсегда. Через двадцать лет в мою дверь постучала женщина с ребёнком на руках, промокшая до нитки, и попросила: «Не выгоняйте нас». Я не выгнал. А потом за ней приехали те, от кого она бежала. Мы стояли в супермаркете на окраине Калининграда. Я набирал апельсины в пакет и крикнул через весь зал: «Мам, сколько брать?» Вместо ответа раздался грохот. Мать вздрогнула всем телом и начала оседать на пол, цепляясь пальцами за край морозильной камеры...