История, которую вы не знали.

Он не споткнулся о камень. Он споткнулся о собственный башмак. Граф д’Артуа, спеша на утреннюю мессу, запутался в четверти аршина собственного кожаного носка. Длинный, изящно загнутый кверху носок его кракоба — символ статуса, за который он заплатил целое поместье, — зацепился за щель в половице. Шёлковое чудо превратилось в капкан. Падение было унизительным, хруст ключицы — оглушительным, а взгляд епископа, остановившийся на этой немой сцене, — ледяным. В этом хрусте кости слышалось нечто большее...

Палки для сурьмы скрипели, словно пески времени. Нефер, врач и жрец храма в Мемфисе, растирал на базальтовой палетке чёрный порошок галенита с каплей масла. Перед ним сидел, не мигая, писарь Хесира, чьи воспалённые глаза слезились от ветра из пустыни. «Смотри на богов», — сказал Нефер, и тонкая палочка из слоновой кости коснулась века. Прохладная краска легла ровным контуром, удлинив разрез глаз подобно рыбе-оксиринху. И случилось чудо, которое Нефер наблюдал тысячу раз: боль отступила. Взгляд из мутного и страдальческого стал ясным, глубоким, неподвижным...

Орсипп из Мегары не чувствовал зноя, не слышал воя толпы. Он чувствовал только одно — предательское скольжение последней полоски ткани на бёдрах. Его перизома, этот жалкий кожаный пояс, внезапно развязался в самом пылу бега. Ещё миг — и он упадёт, опутав ноги, повалив его на землю на глазах у всей Эллады. Не думая и не дыша, он рванул с себя сорвавшуюся кожу и выкинул её в придорожную пыль. И побежал дальше. Нагой. Под свист, смех, а затем — под восторженный рёв стадиона. Он не знал, что только что, обнажившись, выиграл не только забег...

Руки Лина обожгло верёвкой. Под ним, на тридцать локтей вниз, разбивался о скалы прибой, а над ним, на стене пещеры, белело полупрозрачное, маленькое, невесомое чудо — ласточкино гнездо. Он вдохнул запах морской соли и влажного камня, прислушался к крику птиц. Не возможность падения терзала его в этот миг, а мысль о том, что эта хрупкая полулуночка из птичьей слюны и перьев стоит больше, чем его дом, его лодка, возможно, даже его жизнь. И что кому-то, в далёких прохладных дворцах, пришло в голову сварить это и съесть...

Он не слышал звона металла. На рынке Тлатэлолько гул стоял особенный — глухой, насыщенный стук тысяч какао-бобов, пересыпаемых из рук в руки. Купец Мауиа клал на весы из тыквы не монеты, а горсть продолговатых, шершавых семян. За восемьдесят семян он мог получить плащ из хлопка. За сто — прочнейший тростниковый щит. За горсть, которая умещалась в его ладони здорового раба. Жизнь человека оценивалась в плодах одного-единственного дерева. Семя богов и математика рынка Какао здесь не выращивали. Его...