Павел Елисеев

На току пахло зерном и горячим железом. Молотилка гремела так, что не слышно было собственного голоса. Над ней висела золотая пыль, лезла в нос и в глаза, оседала на ресницах. Фрося стояла с треугольником в руке и не могла пошевелиться. Бабы смотрели на неё. Все. Даже Зинаида, которая никогда ни на что не смотрела, кроме работы. Гаврила кашлянул и отошёл к кобыле. Фрося сунула письмо за пазуху. Прямо к телу, под кофту. Взяла вилы и снова стала подавать снопы. Руки тряслись, сноп упал мимо барабана...

Мокрая солома пахнет кисло, как старый хлеб. После долгой сухоты этот запах сразу заполнил сени. Дождь шёл ровно, без грозы, и в корыто у порога капало: раз, два, раз, два. Фрося стояла с треугольником в руке. Нина держала коптилку. Анисья ждала. — Не я. — А кто? Кто ещё в Заречье знает? Ты да я. Да Прохор. Прохор не писал, он и писать-то толком не умеет. Значит, ты. — Не писала я ему. Ни разу. Двадцать два года. — Врёшь! Анисья шагнула к ней. Мокрая, огромная в темноте. Нина отступила к стене, коптилка дрогнула...

В августе степь пахнет полынью и горячей пылью. Пыль везде: на губах, в волосах под платком, в складках юбки. Её не смыть даже вечером, она скрипит на зубах вместе с хлебом. Фрося вязала снопы на краю поля за Заречьем. Бабы шли рядом, наклонялись, выпрямлялись и снова наклонялись. Рожь в сорок четвёртом уродилась так себе, низкая и редкая, но и такую надо было убрать до дождей. Мужиков в бригаде не осталось. Только дед Аким на жатке да мальчишки на подводах. Солнце стояло высоко. Фрося разогнулась, вытерла лоб рукавом и увидела на дороге Гаврилу...

Шелестов оказался совсем не похож на Горелова. Нюра поняла это ещё издали, когда подошла к правлению и увидела человека на крыльце. Высокий, сухой, в чёрной гимнастёрке и сапогах, начищенных так, что в них отражалось небо. Фуражка с красной звёздой сидела на его голове ровно, будто приклеенная. Лицо бледное, гладко выбритое, с узкими губами и светлыми глазами, в которых не было ничего: ни усталости, ни любопытства, ни злости. Только внимание. Холодное, ровное, как у человека, который смотрит на чертёж...

В субботу Клавдия ждала её у фермы с таким лицом, будто пришла хоронить. Дарья увидела подругу издали, ещё из-за угла коровника, и по тому, как та стояла, ссутулившись, комкая в руках концы платка, поняла: что-то случилось. Дарья шла с утренней дойки, усталая, пахнущая сеном и молоком, и первой мыслью было: Вера. Сердце ухнуло вниз. — С ребёнком что? — спросила она, ещё не дойдя. — Нет, нет, спит. Я только что от неё. — Клавдия замахала руками. — Дашка, слушай. Фёкла была у председателя. Дарья остановилась...