Те самые англосаксы

Кобденовские клубы – сеть инсталлированных британцами обществ, занимавшихся пропагандой идей Манчестерской школы экономики и фритредерства. Первый клуб был основан в 1866 году, что уже говорит о многом – не сумев «открыть Америку» руками плантаторов британский осьминог сосредоточился на методах непрямого действия. Членами клубов в США были: Эдвард Аткинсон – массачусетский либерал и крупный хлопкоторговец; Уильям Каллен Брайант – поэт и редактор Evening Post; Чарлз Самнер – ярый аболиционист и сенатор от Массачусетса; Уильям Ллойд Гаррисон – бостонский аболиционист и «прототолстовец»; Гарриет Бичер-Стоу – автор ставшего манифестом аболиционизма романа «Хижина дяди Тома»; Чарльз Фрэнсис Адамс – американский посол в Британии (англичане любят говорить…); и многие другие. Консенсус в клубах – нетерпимость к рабовладению, костяк – северяне. Но как и у плантаторов, реализация их идей приблизила бы Америку к положению Мексики в мир-системе. Ведь англичане не кладут все яйца в одну корзину. Когда в вирджинских манорах воображали себя героями Вальтера Скотта, в особняках Новой Англии читали аболиционистов, находившихся под покровительством подруги королевы Виктории, герцогини Сазерлендской, сгонявшей гэлов с их исконных земель. Клубы вели жестокую борьбу с протекционистами и продолжателями линии Александра Гамильтона во главе с видным экономистом Генри Кэри. Последний подвергал критике построения Рикардо и Мальтуса, подчёркивая американское богатство ресурсами и недостаток труда, а также верил в возможность создания гармоничного общества. Соответственно «кэрииты» стремились защитить Труд, обеспечив нескончаемый приток иммигрантов («американская мечта») и не дать хищному гегемону загубить молодую американскую промышленность.

Степные, а также горные, таёжные, болотные, отсталинаквартирные и прочие новиопы любят использовать язык в качестве доказательства доминирования «государство-образующих» в СССР. Это не удивительно, ведь рассматривая остальные аспекты (от биографий начальства до региональных расценок по трудодням в колхозах) легко прийти к выводам, обратным желаемым ими. Меж тем, языковой аргумент кажется логичным. Казалось бы, вот карта Франсафрик, а вот карта распространения французского языка. Сопоставляем. Так, да не так. Дело в том, что порой языку свойственно переживать «имперскость» своих первоначальных носителей на их бывшем «имперском» пространстве. Это может происходить, когда новые хозяева являются меньшинством и/или их языки относительно слабо развиты. Примеров тут много, от персидского в тюркских государственных образованиях до производных исковерканной латыни, на которых говорят многие новоевропейцы. И конечно, было бы странно обвинять жителя пизанщины в колониализме на том основании, что в Валахии и Валлонии слышны романские языки. А жителя рязанщины обвиняют. То есть, использование пришлого языка на определённой территории что-то значит, но не всегда то, что хотят видеть одеколонизаторы. Как отпечаток лапы древнего ящера в почве оно может означать лишь след давно ушедшей эпохи. В советском контексте отнюдь не случайно, что от радикальной коренизации и даже более интересных идей, вроде перехода на эсперанто, отказались именно с началом индустриализации. Для того, чтобы огромная государственная машина могла двигаться от всех требовалось хорошее знание одного языка. А выбор в качестве него какого-то другого был бы настолько дорогим и безумным, что на это не пошли даже большевики. Между прочим, как отмечает один из наиболее авторитетных исследователей вопроса – Терри Мартин, коренизация входила в противоречие с политикой позитивного действия. Было желание подготовить из местных кадров «трудолюбивых специалистов» для занятия средних и высших эшелонов социальной пирамиды, но из-за слабого развития местных языков и литературы это можно было осуществить в обозримом будущем только на русском.

Глядя на то, как залезшие в раковины государств моллюски продвигают непристойную идею «цифровой валюты центрального банка» вспоминаются слова Кюнельт-Леддина. Нет никаких сомнений в том, что американский Конгресс или Палата представителей Франции обладают властью над своими нациями, которая вызвала бы зависть Людовика XIV или Георга III, будь они живы сегодня. Не только сухой закон, но и декларирование подоходного налога, выборочная служба, обязательное школьное образование, снятие отпечатков пальцев с невиновных граждан, добрачные анализы крови — ни одну из этих тоталитарных мер не осмелился бы ввести даже королевский абсолютизм семнадцатого века.