Те самые англосаксы

Кобденовские клубы – сеть инсталлированных британцами обществ, занимавшихся пропагандой идей Манчестерской школы экономики и фритредерства. Первый клуб был основан в 1866 году, что уже говорит о многом – не сумев «открыть Америку» руками плантаторов британский осьминог сосредоточился на методах непрямого действия. Членами клубов в США были: Эдвард Аткинсон – массачусетский либерал и крупный хлопкоторговец; Уильям Каллен Брайант – поэт и редактор Evening Post; Чарлз Самнер – ярый аболиционист и сенатор от Массачусетса; Уильям Ллойд Гаррисон – бостонский аболиционист и «прототолстовец»; Гарриет Бичер-Стоу – автор ставшего манифестом аболиционизма романа «Хижина дяди Тома»; Чарльз Фрэнсис Адамс – американский посол в Британии (англичане любят говорить…); и многие другие. Консенсус в клубах – нетерпимость к рабовладению, костяк – северяне. Но как и у плантаторов, реализация их идей приблизила бы Америку к положению Мексики в мир-системе. Ведь англичане не кладут все яйца в одну корзину. Когда в вирджинских манорах воображали себя героями Вальтера Скотта, в особняках Новой Англии читали аболиционистов, находившихся под покровительством подруги королевы Виктории, герцогини Сазерлендской, сгонявшей гэлов с их исконных земель. Клубы вели жестокую борьбу с протекционистами и продолжателями линии Александра Гамильтона во главе с видным экономистом Генри Кэри. Последний подвергал критике построения Рикардо и Мальтуса, подчёркивая американское богатство ресурсами и недостаток труда, а также верил в возможность создания гармоничного общества. Соответственно «кэрииты» стремились защитить Труд, обеспечив нескончаемый приток иммигрантов («американская мечта») и не дать хищному гегемону загубить молодую американскую промышленность.

Степные, а также горные, таёжные, болотные, отсталинаквартирные и прочие новиопы любят использовать язык в качестве доказательства доминирования «государство-образующих» в СССР. Это не удивительно, ведь рассматривая остальные аспекты (от биографий начальства до региональных расценок по трудодням в колхозах) легко прийти к выводам, обратным желаемым ими. Меж тем, языковой аргумент кажется логичным. Казалось бы, вот карта Франсафрик, а вот карта распространения французского языка. Сопоставляем. Так, да не так. Дело в том, что порой языку свойственно переживать «имперскость» своих первоначальных носителей на их бывшем «имперском» пространстве. Это может происходить, когда новые хозяева являются меньшинством и/или их языки относительно слабо развиты. Примеров тут много, от персидского в тюркских государственных образованиях до производных исковерканной латыни, на которых говорят многие новоевропейцы. И конечно, было бы странно обвинять жителя пизанщины в колониализме на том основании, что в Валахии и Валлонии слышны романские языки. А жителя рязанщины обвиняют. То есть, использование пришлого языка на определённой территории что-то значит, но не всегда то, что хотят видеть одеколонизаторы. Как отпечаток лапы древнего ящера в почве оно может означать лишь след давно ушедшей эпохи. В советском контексте отнюдь не случайно, что от радикальной коренизации и даже более интересных идей, вроде перехода на эсперанто, отказались именно с началом индустриализации. Для того, чтобы огромная государственная машина могла двигаться от всех требовалось хорошее знание одного языка. А выбор в качестве него какого-то другого был бы настолько дорогим и безумным, что на это не пошли даже большевики. Между прочим, как отмечает один из наиболее авторитетных исследователей вопроса – Терри Мартин, коренизация входила в противоречие с политикой позитивного действия. Было желание подготовить из местных кадров «трудолюбивых специалистов» для занятия средних и высших эшелонов социальной пирамиды, но из-за слабого развития местных языков и литературы это можно было осуществить в обозримом будущем только на русском.

Глядя на то, как залезшие в раковины государств моллюски продвигают непристойную идею «цифровой валюты центрального банка» вспоминаются слова Кюнельт-Леддина. Нет никаких сомнений в том, что американский Конгресс или Палата представителей Франции обладают властью над своими нациями, которая вызвала бы зависть Людовика XIV или Георга III, будь они живы сегодня. Не только сухой закон, но и декларирование подоходного налога, выборочная служба, обязательное школьное образование, снятие отпечатков пальцев с невиновных граждан, добрачные анализы крови — ни одну из этих тоталитарных мер не осмелился бы ввести даже королевский абсолютизм семнадцатого века.

Опубликовано фото

«Пустая тарелка», великие державы решают Восточный вопрос. Карикатура из американского журнала Puck, 1903.

Восстание из-за виски Долгое время являвшаяся фронтиром Аппалачия заселялась выходцами из периферийных частей британских островов, переносившими сюда клановые порядки, а власти колоний (позднее штатов) не могли обеспечить здесь исполнение законов. Кроме стычек между собой аппалачианцы совершали набеги на более цивилизованную прибрежную часть Америки и воевали с индейцами. Вместо оседлого земледелия опасавшееся вкладываться в землю население практиковало подсечно-огневую систему. А лучшей сельскохозяйственной культурой для местных условий была кукуруза. В результате из-за крайнего дефицита монет в качестве денег использовался…виски. Он же являлся важным экспортным товаром. Когда в 1791 году был введён разработанный Александром Гамильтоном для погашения огромных федеральных долгов налог на алкоголь, аппалачианцы отказались платить. На протяжении трёх лет они нападали на сборщиков налогов и других представителей власти, а также проводили собрания с требованиями вплоть до независимости. Напряжение достигло пика летом 1794, когда переговоры зашли в тупик. Поэтому Джордж Вашингтон выдвинулся на Запад во главе пятнадцатитысячного ополчения и принудил край к повиновению. Лидеры мятежников укрылись в горах, а недовольство внутренними налогами привело к победе на выборах 1800 года сторонника их отмены – Томаса Джефферсона.