Театр одной актрисы

Мать принесла пирог в пятницу вечером, ещё тёплый, завёрнутый в полотенце, и поставила его на стол так осторожно, будто это он пришёл с тяжёлым разговором, а не она. Я налила чай. Она села напротив, разгладила скатерть ладонью и, глядя не на меня, а в окно, сказала ровно, без подготовки: — У твоего брата дети. Продай дачу. Я поставила заварочный чайник на подставку. На улице кто-то завёл машину, погазовал и заглох. — Какую дачу, мам. — Не делай вид. Дедову. Которая на тебя оформлена. Я знала, что этот разговор когда-нибудь будет...

— Ты всё равно не разбираешься в деньгах, — сказал Андрей. Я держала в руках конверт. Заказное письмо, белый прямоугольник с окошком, в окошке его фамилия и наш адрес. Конверт лежал на микроволновке третий день. Под кружкой. Андрей пользовался им как подставкой, чтобы не оставлять кругов на столешнице. Я работаю в налоговой шестнадцать лет. Отдел урегулирования задолженности. Каждый день я читаю чужие долги: суммы, пени, сроки взыскания. Я знаю, как выглядит письмо, которое нельзя оставлять закрытым...

Я сняла с холодильника бумажку и только тогда поняла, что не трогала её пять лет. Бумажка держалась на синем магните в виде клубнички. «Режим дня. 7:30 — подъём. 8:00 — каша, без сахара. 13:00 — обед, доедать всё до конца. 16:00 — никаких перекусов. 20:30 — отбой, мультики отменяются.» Внизу подпись: «Бабушка». Не «составила бабушка», не «согласовано с мамой». Просто «Бабушка». Как печать в паспорте. Я держала листок и считала. Я вообще люблю считать, это успокаивает лучше валерьянки и обходится дешевле...

Олег поставил передо мной кружку и сказал, что в субботу приедет Витя. За гаражом. Я записывала остатки по подотчёту. Цифра не сходилась на четыреста рублей, и я искала, где потеряла. Конец квартала, голова занята другим. — За каким гаражом, — переспросила я. Не подняла головы. — За нашим. Я обещал брату твой гараж ещё год назад. Я дописала строчку. Поставила точку. Четыреста рублей нашлись через минуту, я дважды провела одну квитанцию, бывает. — Год назад, — повторила я. — Ну да. Он мучается, негде «Газель» держать...

Олег вошёл с телефоном в руке, ещё не убрав его в карман, и сразу налил себе воды из-под крана, хотя в холодильнике стояла фильтрованная. Он пил долго, спиной ко мне, и по этой спине я уже всё поняла. Так он стоял всегда, когда мать звонила с поручением, которое ему самому казалось неудобным: переминался, тянул паузу, готовил голос. — Мама определилась с гостями, — сказал он наконец и поставил стакан в раковину, а не в посудомойку. — Сорок человек. Ресторан «Веранда», тот, что на набережной. Я разбирала пачку пригласительных карточек...

— Если бы не мой сын, ты бы вообще на улице оказалась. Нина Петровна сказала это и поддела вилкой картошку. За столом нас было трое. Три тарелки, две бутылки минералки, одна вилка, оставленная на скатерти не на своём месте, и одна фраза, которую я слышала за шестнадцать лет в разных вариантах не меньше тридцати раз. Серёжа смотрел в телефон. Он клал его экраном вниз, когда я входила в комнату, и переворачивал обратно, когда забывал, что я рядом. Сейчас забыл. Экран горел синим, и в нём отражался кусок его подбородка...

Я свернула с трассы в начале седьмого, когда солнце уже легло на верхушки сосен и тени от заборов вытянулись через дорогу. До дома оставалось два поворота. Я их знала с детства: налево у магазина, потом мимо колонки, и приехала. У ворот стояли две чужие машины. Серый кроссовер Лены я узнала сразу, по наклейке «Ребёнок в машине» на заднем стекле. Вторая была незнакомая, белая, с прокатными номерами. Ворота, которые я всегда закрывала на засов, стояли распахнутыми настежь. Из глубины участка тянуло дымом и жареным мясом, и кто-то смеялся там, где обычно было слышно только ос в малине...

Я выдернула шнур из розетки и намотала его на ладонь. Камера погасла. Маленький синий глазок на корпусе моргнул и потух. Я держала её в руках, белый пластик, тёплый снизу, где грелась плата. Три года она стояла на полке в гостиной и смотрела на диван, на ковёр, на дверь в детскую. Сегодня она смотрела на меня. В наушниках ещё держалась тишина того разговора. Не слова — тишина после них. Я сняла один наушник, второй. Положила на стол рядом с телефоном. Экран был открыт на приложении: «Комната — гостиная...

— Через месяц эта квартира будет нашей, — улыбнулась любовница мужа. Я промолчала. Кристина стояла у окна в бабушкиной комнате и разглядывала двор, прикидывала, наверное, куда поставит машину. На ней было новое пальто, мятное, с крупными пуговицами. Бирка из-под воротника торчала наружу. Я заметила бирку раньше, чем лицо. Вадим возился с чайником на кухне и делал вид, что не слышит. Чайник щёлкнул и затих. Я поставила турку на плиту. Кофе у нас в семье варился медленно, бабушка так учила, на маленьком огне, не торопясь...

— Раз бизнес записан на тебя, значит, ты и долги выплатишь. Олег сказал это, не отрываясь от телефона. Тем же тоном, каким когда-то просил подписать первые бумаги. Я стояла у плиты, держала половник и считала в уме. Долг — четыре миллиона двести. Моя зарплата — восемьдесят тысяч в месяц. Простое деление дало срок: сорок четыре года без еды и без отпуска. Я положила половник на подставку. — Записан на меня, — повторила я. Не вопросом. Фактом. Он наконец поднял глаза. В них не было ни вины, ни страха...

— Завтра мама переезжает к нам насовсем. Я уже пообещал ей твою комнату. Антон сказал это, не отрываясь от тарелки. Гречка, котлета, два кружка солёного огурца, он ел в том порядке, в каком я положила, слева направо. Часы на плите показывали девять. Комната — одиннадцать квадратов. Окно во двор. Стеллаж на четыре полки. На третьей — жестяная коробка из-под монпансье, в ней бумаги Антона, которые он отдал мне семь лет назад и больше не вспоминал. Стол с лампой на струбцине. Папка с заказом, который...

Я открыла бабушкину коробку и пересчитала то, что в ней лежало. Получился ноль. Коробка синяя, жестяная, из-под чая. Бабушка держала в ней деньги сорок лет. На крышке олень и надпись по-английски, краска на углах стёрлась до металла. Я знала эту коробку всю жизнь. Знала и то, что в ней должно было лежать. Шестьсот тысяч. Моя половина. Я сидела на бабушкином стуле, в её комнате, держала пустую коробку на коленях. Стул скрипнул, когда я наклонилась. В комнате пахло валокордином и старой бумагой, этот запах не выветрился за полгода...