Театр одной актрисы

- Ты слишком много о себе возомнила! Инна сказала это в апреле, на семьдесят четвёртый день рождения матери, между горячим и тортом. Число я запомнила - вторая суббота. Даты моя работа: двадцать первый год преподаю историю в колледже, и у меня уже профессиональное - сначала событие получает год, потом смысл. Семейные ссоры я тоже датирую. Звучит смешно, знаю. На кухне пахло курицей и подгоревшим сахаром: мать всегда передерживает корж. Никита, сын Инны, сидел у холодильника и держал телефон низко, у колен, чтобы бабушка не заметила...

- Она бы эту квартиру без нас не купила. Сказано это было не мне, а Даше. Через стол, тем голосом, каким объясняют молодым, как надо жить. Даша - внучка тёти Люси, ей двадцать три, и её жених у нас впервые, поэтому кивали оба: Даша - потому что вежливая, жених - потому что не понимал, о чём речь. Я стояла в проёме с салатницей. И ведь я это слышала раньше. На Пасху - почти теми же словами, только слушала тогда тётя Люся, по громкой связи из Твери. Года три назад - Андрею, в машине, я дремала на заднем и проснулась ровно на этой фразе...

Я достала отцовский ключ из багажника в четверг, перед тем как фотографировать машину. Он лежал под полкой, завёрнутый в кусок старого полотенца. Полотенце жёлтое, с птицами, я его помню ещё на даче. Ключ тяжёлый. Баллонный, длинный, с загнутой ручкой - таким колесо срывают с первого раза, если правильно встать. Я вынула его и положила на подоконник. Хотя нет. На подоконник я его положила утром, а в коридор к обувнице перенесла вечером, потому что на подоконнике он оставил серую полосу и полосу пришлось оттирать...

- Возьми кредит, мама потом отдаст, - сказал Павел и не стал разуваться. Стоял в проёме. Одна нога в коридоре, одна на коврике. Руки помыл ещё в мастерской. Но под ногтем большого пальца всё равно чёрная полоска. Она у него не сходит с двадцати лет. Я держала его кружку. Только налила. Так и стояла с ней. - Какой кредит. - Ну какой. Обычный. Восемьсот. - Восемьсот тысяч? - Ну да. Я поставила кружку не ему, а на середину стола. Дальше он говорил минуты три без остановки. Что над спальней у матери потекло, что кровельщики набирают заказы до июля, а после июля у них другой разговор...

Позвонил он в четверг, в десять вечера. Я стояла у мойки, отжала губку, положила её на край и только после этого взяла телефон. - Надо поговорить, - сказал Антон. - Говори. - Не по телефону. Я в субботу подъеду. - В двенадцать, - ответила я. - До двенадцати мы с Гришей в поликлинике. Он помолчал. У него всегда так: сначала пауза, потом согласие и получается, будто это он мне уступил, а не я назвала время. - Ладно. В двенадцать. И всё. Я положила телефон на подоконник и стояла ещё минуту с губкой в руке, а вода уходила из мойки...