Обернись

Мы в тупике. Это факт. Мы сидим в этом тихом, беспросветном тупике и смотрим на холодную стену, на которой нет ответов. Почему это вообще возможно? Как быть спокойным, закрывая за своим ребёнком дверь в школу утром? Как дышать, зная, что главный страх — не контрольная по алгебре, а тот, кто сидит за...

Максим впервые заметил это в понедельник. Вернее, не заметил. Он пытался вспомнить их ссору в ресторане на прошлой годовщине. Лена тогда плакала, он разбил бокал. Но в памяти, будто на плёнке, которую кто-то склеил, он видел, как сам вовремя сказал шутку, она смахнула слезу и рассмеялась, а бокал оставался целым на столе. Он помнил этот смех. Но не чувствовал при этом ничего — ни облегчения, ни тепла. Только тяжёлую, беззвучную пустоту в груди. «Наверное, память играет злую шутку», — подумал он...

Раньше Катя во сне всегда ворочалась, что-то бормотала, а под утро прижималась к его спине. Теперь она лежала неподвижно, на спине, положив руки на одеяло, как… как в гробу. Он осторожно дотронулся до её руки — она была прохладной. Сердце упало. Но тут она ровно вдохнула. Просто спала. Так, как никогда раньше. С этого всё и началось. На третий день он понял, что её не трясёт, когда она чистит лук. Она резала его ровными, безжизненными кольцами, и глаза оставались сухими. —Кать, ты же всегда рыдала над луком, — неуверенно усмехнулся он...

Для остальных сотрудников кафедры профессор Анатолий Сергеевич был эталоном: строгий, педантичный, с неизменным галстуком и взглядом, просверливающим насквозь. Но они не знали, что его легендарная строгость — всего лишь побочный эффект. Побочный эффект великой Охоты. Его настоящая жизнь начиналась за пять минут до начала экзамена. Он стоял в пустой аудитории, вдыхая запах мела и старого паркета, и его пальцы едва заметно дрожали от предвкушения. Он не видел перед собой будущих инженеров или филологов...

Его звали Аркадий, и он продавал часы. Не модные гаджеты, а старомодные механические хронометры, которые тикали в его маленькой лавке, словно отсчитывая секунды его жизни. Он пришёл сюда сорок лет назад. Молодым. С огнём в глазах и фразой-ключом, вшитой в подкладку памяти. «Погода в горах меняется к полудню». Ему сказали ждать. Тот, кто придёт, скажет вторую часть. И тогда миссия будет выполнена. Сначала он ждал с волнением, вглядываясь в лица каждого клиента. Потом — с надеждой. Потом — с привычной, острой тоской...

Мастерская Матвея пахла пеплом и раскаленным песком. Здесь не было ничего лишнего — лишь горн, дыхание и тишина, которую нарушал только шипящий выдох и тонкий звон остывающего стекла. Он не делал ваз или люстр. Матвей был стеклодувом чувств. К нему приходили по рекомендациям, шепотом. Приносили свои боли, тайны, невысказанное — и он превращал это в хрупкие, прозрачные формы. Вот на полке стоял идеальный шар с застывшей внутри радужной дымкой. Табличка гласила: «Доверие». Клиентка, заказавшая его,...

Седые виски у висков Арсения считали не годы, а написанные книги. Их было двенадцать. Двенадцать миров, рожденных в муках бессонных ночей, выстраданных за чашкой остывшего кофе. Его хвалили критики, называли «самородком» и «уникальным голосом». Он и сам начинал верить, что оставляет на земле хоть какой-то, пусть крошечный, но свой след. Всё рухнуло в маленьком провинциальном городке, куда он заехал проездом, спасаясь от столичной суеты. Он забрел в старую, похожую на сарай библиотеку, пахнущую пылью и тлением бумаги...

Его кафе называлось просто — «Вкус». Вывеска была невзрачной, интерьер — простым до аскетизма. Никакого открытого огня, блеска меди или кричащих ароматов. Только маленькие столы, приглушенный свет и тихий звон фарфора. Но люди шли. Шли не для того, чтобы насытиться, а чтобы вспомнить. Сегодня первой пришла немолодая женщина в строгом костюме. Она села, не глядя в меню, и сказала голосом, в котором дрожала сталь и что-то неуловимо хрупкое: —Мне бы... тот суп. Который пахнет дождем и яблоками. И чтобы...

Мир снова сменил кожу. В один миг. Артём вышел из дома — и город взвыл неоновой лабубой. С небесных экранов улыбались существа с глазами, растянутыми до висков, бороды были заплетены в косички с бубенцами, а с губ срывалось это слово, это заклинание: «Лабубу!». Оно означало всё и ничего. Одновременно приветствие, прощание, одобрение и название новой религии. Артём молча купил кофе. Стаканчик был, конечно, в полоску лабубу. Бариста щёлкнула бубенцом в своей бороде и сказала: «Лабубу-дня!». Он кивнул, чувству себя идиотом...

Он парил где-то в поднебесье, в измерении, где не было ни времени, ни тяжести, а было лишь одно — острое, пронзительное внимание. И возможность видеть всё сразу. Первым делом он нашел её. Свою Лену. Она сидела на кухне, вцепившись в его старую футболку, и плакала такими тихими, беззвучными рыданиями, от которых сжималось бы его сердце, будь оно ещё в груди. Он захотел обнять её, но его объятия были невесомы, как солнечный свет. «Я здесь, — попытался он послать ей мысль. — Я тут, родная. Всё хорошо»...

Близнецы родились с готовым миром на двоих. У Артема и Германа была своя вселенная, замкнутая и совершенная, как яйцо. Они придумали свой язык, похожий на птичий щебет, и до пяти лет отказывались говорить с кем-либо еще. Они делили всё: кровать, игрушки, мысли, а однажды в детском саду — скарлатину, причем Герман заболел намеренно, чтобы не разлучаться с братом в изоляторе. Их главным открытием в семь лет стала «Синхронность». Они могли, не сговариваясь, сказать одно и то же слово, повернуть голову в одну сторону, начать напевать один мотив...

Я знаю всё. Я помню тишину до начала и закон всемирного тяготения. Я помню, как пахнут звезды, и формулу бессмертия. Но мои легкие — всего два слабых меха, а голосовые связки — две нитки, которые могут извлекать только крик. Это невыносимо унизительно. Они носят меня на руках. Эти двое. Они смотрят на меня такими глазами, в которых плещется вся вселенная любви. Они — мои родители. Он, большой и неуклюжий, с пальцами, способными такими нежными становиться, что они не ломают мне хрупкие косточки, а словно лепят меня заново...