Обратная Эпоха

Когда в начале мая на восточных склонах Тигирекского хребта сходит снег с южных крутосклонов, и когда из-под лиственничных корней в мокрых ложбинах поднимается чёрно-бурый, сонный после зимы воздух, и когда первые медведицы, отощавшие за пять зимних месяцев, но ещё спокойные, выводят медвежат к каменным россыпям и ищут прошлогодние кедровые шишки, — Антон Тимофеевич Кротов, заслышав шаг такой медведицы по сухой хвое за двести метров от тропы, останавливался, опускал ружьё стволом вниз, чтобы не блестело, и слушал...

В Калинине октябрь восьмидесятого года выдался ранний и сырой. По трассе Москва — Ленинград с понедельника шёл мелкий моросящий дождь; на постах ГАИ инспекторы стояли в плащ-палатках, машин было меньше обычного, и в журнал поста «Эммаус-1» инспектор Ким записывал по две машины в час. Александру Игнатьевичу Киму было тридцать три года. Кореец из ссылки сорок первого года, вырос в Алма-Ате, в Калинине жил уже одиннадцать лет, работал в ГАИ, специализировался на угонах, перегонах и фарцовке автомобилями...

В Подгорье жили старообрядцы поморского толка. Деревня стояла в семи верстах от Псково-Печерского монастыря, по дороге, которая шла от Печор через хвойный бор и через мостки над ручьём Озерниха к озеру Чёрному. Хозяйств было сорок один. Домов настоящих, обжитых, — тридцать семь. Четыре стояли пустыми; в одном из них, на краю общины, у самого склона к озеру, жила Авдотья Тимофеевна Серёгина, семидесяти восьми лет, староверка с детства, полвека замужняя, восемь лет вдовая, бездетная. Изба у неё была...

Когда в конце сентября в Гудауте и Сухуми отгорает уже горячее лето, и когда длинные кипарисовые тени по вечерам ложатся через парк дома отдыха «Зелёный мыс» от ресторана «Эшера» к корпусу номер три, и когда море становится ровным, как холст под праздничную купальню, тёплое и неуспокоившееся, — отдыхающие, по сложившейся в Министерстве лёгкой промышленности традиции, бронируют свои сентябрьско-октябрьские путёвки с особой жадностью. Бархатный сезон у моря — это не «отпуск», а «подведение итогов года», награда за работу и плата за молчание о том, что в семьях не складывается...

Перельман отдал восемнадцать лет этому отчёту! Все знали, чего стоит правда о ЭП-836! И кто-то это знал! Кто-то знал — и ушёл через чёрный выход с синей папкой в половине девятого вечера! Так в марте восемьдесят пятого говорили в курилке отдела номер семнадцать ВНИИМТ — Всесоюзного научно-исследовательского института металлургической теплотехники — на улице Гоголя в Свердловске. Так — горячо, эмоционально, с восклицательными интонациями, как умеют говорить в академических лабораториях, где люди...

В пятницу вечером, перед самым закатом, лайка по кличке Раёк села у крыльца лесничьей избушки на четвёртом обходе и завыла. Длинно, тонко, ровно. Дед Кузьмич, живший через тропу в полукилометре, услышал. Подумал — волки далеко, к посёлку никогда не подходят. Раёк выла иначе. Кузьмич вышел на крыльцо своей избы, постоял, послушал. Раёк была в трёх шагах от двери Балашова. Сама дверь — закрыта на висячий замок снаружи. Это значит — Иван Степанович не дома. Иван всегда замок ставил, когда уходил в обход...

В понедельник, в десять утра, дворничиха станичного клуба Анна Никитична возвращалась с молочной кухни. Жара уже стояла полная, июльская, тяжёлая. У переулка Будённого, в конце улицы, где стоял дом Костенко, Анна Никитична увидела открытую калитку. Это было странно: Клавдия Григорьевна закрывала калитку всегда, и щеколду — изнутри. Анна Никитична поставила бидон у забора, заглянула во двор. Клавдия Григорьевна лежала у деревянной лестницы, ведущей со двора в погреб, — на боку, в халате с синими цветочками, который она носила в жару...

Холмик я заметил случайно. На третий день съёмки восьмого профиля, после полудня, я отошёл от хода метров на сто пятьдесят, за смородиной. В верховьях Чуны она крупная — мы её сушим в кружки на брезенте, потом везём в Иркутск. Подошёл к старой охотничьей засеке: там на сосне зарубка углём, ещё довоенная, я её отметил для себя в позапрошлый сезон. И увидел: в трёх шагах от засеки, под молодым подростом — холмик. Не природный. Прямоугольный, метр на полтора, поросший мхом так, что с десяти шагов не отличишь от земли...

В понедельник утром, без четверти восемь, Виктор Селиванов подошёл к проходной фабрики «Красная Швея» и протянул в окошко пропуск. Митрофан Иваныч взял книжечку, посмотрел в неё и, не подняв глаз, отодвинул обратно. Вместо неё через окошко вышел жёлтый листок. — Аннулирован, — сказал Митрофан Иваныч. Виктор не понял. — Что? — Пропуск аннулирован. Не велено пускать. За спиной у Виктора стояли уже двое — Семёнов из кройно-настилочного и Куликова из вязального, — и кто-то ещё подходил. Митрофан Иваныч смотрел в свою книгу учёта...

Я пришёл в правление к семи. Дверь в кабинет Грача была заперта. За дверью было тихо, и эта тишина мне сразу не понравилась. Иван у себя в кабинете тихим не бывал — он или ходил, или скрипел стулом, или говорил по телефону, и каждое утро у него с шести начиналось дело. Я постучал. Молчание. Постучал ещё. Молчание. У меня от старого ранения нога моя правая в холодное утро ноет с раннего пробуждения, и я лучше других знаю, как звучит тишина за дверью. У меня в кармане висел запасной ключ — он мне как второму счетоводу полагался для приёма утренней корреспонденции...

Стол был накрыт по-домашнему, без скатерти, на которую копилось пять лет — клеёнка в крупную ромашку лежала ровно — по виду, только что протёртая. Анна Игнатьевна сидела во главе стола в платье цвета морской волны, и Олег, входя в комнату, отметил, что платье новое. Он не помнил, чтобы тёща носила что-то, кроме серого и чёрного, после того лета, когда хоронили Михаила Андреевича. А было это два года назад. Михаил Сергеевич КолчИн стоял у окна, наклонив голову к фикусу, и трогал пальцами лист, как будто проверял, пыль ли это или роса...

Я сидела в комнате при платье на манекене, при венке из белых, ещё не отвядших цветов, при разложенных по сундуку лентах для подружек, и слышала, как на кухне старший мой брат Резо говорит матери — голос ровный, тяжёлый, не сын говорит матери, а мужчина мужчине — что свадьбы не будет. И что мы с матерью утром уезжаем в Тбилиси. Мать его не перебивала. Только дышала. Я слышала, как она дышит — дыхание у неё с того лета, когда умер отец Александр, делалось всё короче и короче, на одном вдохе уже не помещалось то, что раньше шло на вдох...