Обратная Эпоха

В семьдесят девятом очередь на румынский гарнитур в магазине «Волна» растягивалась на год, и СтефанИда ЛеОнтьевна ТагИльцева точно знала, кого в ней можно подвинуть и за сколько. Она стояла за прилавком секции мягкой мебели, в синем халате поверх шерстяного платья, прямая, как комод, и смотрела поверх голов на витрину, за которой по проспекту Кирова катил троллейбус. Перед ней колыхалась толпа: люди тянули шеи к выставленному образцу - низкому светлому дивану с двумя креслами, обитыми золотистым велюром, - и говорили все разом...

Ключ не входил. Я повернула его второй раз, третий - и металл провернулся в пустоте, будто замОк мне больше не родня. Я стояла на площадке третьего этажа, под лампочкой без плафона, и не могла понять, что не так. Дверь была наша - обитая коричневым дерматином, с белой кнопкой звонка, которую Севастьян прикрутил прошлой осенью. Тот же глазок, та же царапина внизу. А ключ не шёл. Потом я опустила глаза и увидела свои вещи. Они стояли вдоль стены, у самых перил, как будто кто-то собрал их к переезду и забыл вынести из подъезда...

Тетрадь в клеёнчатой обложке Полина Саввична положила на стол редактора так бережно, будто это была не тетрадь, а свидетельство о рождении, - и ЛеОнтий ВешнякОв сразу понял, что разговор будет долгим. Был конец мая шестьдесят пятого года, окна редакции «Молота» на улице Станиславского стояли распахнутыми, и со двора тянуло горячей пылью и цветущей акацией. Вешняков вёл отдел писем - выслушивал весь Ростов, у которого что-то наболело, - и за семь лет научился отличать пустую обиду от настоящей беды...

За тридцать лет работы АглАя ПоликАрповна АбрамцЕва усвоила одну простую вещь: цифры не врут. Врут люди, которые их пишут. А цифры потом сидят в графах смирно и ждут, когда кто-нибудь придёт и спросит, откуда они взялись. В октябре семьдесят шестого спрашивать пришла она сама. Сберегательная касса номер четыре тысячи двенадцать стояла на углу улицы Емельяна Ярославского, которую старики всё ещё называли Большой Фёдоровской, на первом этаже старого жилого дома, по эту сторону КОторосли. Зелёная вывеска...

Архип пришёл в новых ботинках - и уже по одному этому Серафима поняла: будет беда. Был тёплый августовский вечер, когда в Одоеве над частным сектором долго не темнеет, у соседей шипит керогаз и на дальнем конце проулка крутят «Рекорд» на полную. Серафима стояла у колонки с вёдрами, рядом в пыли возилась пятилетняя Алёнка. Влас на лавке чинил черенок к лопате, руки у него были в смоле от столбов под будущую веранду. Дом они достраивали третий год - по получкам: печь дымила, а осенью под потолком проступало мокрое пятно...

Окошко паспортного стола в жилищной конторе номер четырнадцать выходило в коридор, выкрашенный казённой зелёной краской до середины стены, и за этим окошком уже тридцать первый год сидела АглАя ВлАсьевна ЛозИнская. Через её руки прошла, наверное, половина прописок Сокольнического района: солдаты, возвращавшиеся со срочной, молодожёны, разводившиеся пары, новорождённые, покойники. Она привыкла читать чужую жизнь по штампам в паспорте и по бумагам, которые ложились перед ней на потёртое сукно. И в этот апрельский четверг восемьдесят третьего года одна стопка бумаг легла перед ней неправильно...

Третье письмо я не стал читать дома - сунул в карман телогрейки и понёс прямо в заводской комитет, в завком, потому что от первых двух у Пелагеи дрожали руки, а внутри у меня сжалась злость и просила не жалости, а ответа. Стояла поздняя осень шестьдесят седьмого, после ПокровА, когда в Воронеже земля по утрам схватывается ледком, а к полудню расползается в чёрную кашу. Я шёл с левого берега через мост, мимо знакомой проходной нашего приборного завода «Молот», и думал не о том, что в письме написано, - это я уже знал наизусть, - а о том, кто мог такое написать...

Подпись стояла внизу листа - твёрдая, с привычным росчерком на хвосте «в», - и именно поэтому у Савелия похолодело в груди. Нотариус читала ровным голосом, как читают казённую бумагу, чтобы в ней не было ни жалости, ни упрёка. В маленькой конторе на краю площади пахло сургучом, чернилами и нагретой солнцем извёсткой. За окном по Советской улице катила телега, и мальчишки, свесив удочки, бежали к СодИме - там, на отмели за баней Кобылиных, по первому теплу хорошо брал пескарь. Кадников в этот час...

В ноябре семьдесят четвёртого деньги пересчитывали в третий раз, и в третий раз их не хватало. В красном уголке заводского общежития было сыро и пахло мокрым кумачом - днём по нему прошлась тряпкой уборщица, а просохнуть он не успел. Под лампой с зелёным колпаком сидели три женщины, и перед ними на сдвинутых столах лежали деньги. Не такие уж большие деньги - мятые рубли, трёшки, горсть мелочи в гранёном стакане, - но сейчас они были самыми важными деньгами на всём Урале: собирали их Жулановым на дорогу и больницу...

Серебро я искала на ощупь - в комоде было темно, а свет в маминой комнате мы в тот вечер не зажигали, будто без неё и лампе там делать нечего. Дело было в шестьдесят шестом, на Васильевском. Дарья Самсоновна умерла в среду, тихо, под утро, без жалоб, во сне, отвернувшись к стене. Хоронили мы её в субботу, а поминки назначили на воскресенье: пять семей, один коридор, одна кухня на углу, и горе, как чайник, ставится на всех. Я звала её мамой. Не своя она мне была по крови - свекровь, мать моего Ефрема,...

В Кулигине хоронить умели быстро. Село стояло на крутом глинистом берегу Волги, при пристани, и народ тут жил привычный ко всему — к воде, к баржам, к тому, что река иной год возьмёт да и вынесет к мосткам чужую беду: то лодку перевёрнутую, то сеть, то и человека. Потому, когда осенним серым утром у пристани нашли мёртвого — немолодого, в городском пальто, с распухшим, нехорошим лицом, — особо не дивились. Утоп. По пьяному, видать, делу: оступился с баржи или с парома да и хлебнул волжской воды...

Лето в тот год выдалось такое, что трава перла из земли, как тесто из квашни, — только подставляй косу. На дальних покосах под Лебяжьим, у самой кромки леса, духота стояла медовая, тяжёлая. Скошенные валки доходили на солнце, и пахло так, что хоть ложкой ешь: и кашка тут тебе, и донник, и горьковатая полынка по межам. К вечеру, когда солнце повисло над ельником красным, как остывающая в горне поковка, на покосе Кокориных оставался один Михаил. Брат его, Аверьян, ещё в обед ушёл вершить стог на ближнем клину — так, по крайности, сам после и сказывал...