Дмитрий Новиков

После поцелуя Предали Бога. Предадут человека. Предадут и меня. Предавал ли Бог? Предавал человек. Кому я буду подобен? По образу и подобию Его рожден я отцом и матерью. Сначала ушёл отец, потом ушла мать. Он меня не покинет ли? Я не знаю. Я люблю. Буду любить и жить. Пусть любви и жизни, жизни и любви будет больше!

Мысли понедельника У отца рождались сыновья, и радовался он каждому ребёнку своему, и заботился о каждом, одевал их в самые красивые одежды, кормил самыми вкусными яствами. И когда рождался младший, старшим казалось, что самое лучшее достаётся не им, а младшему. И умели старшие считать, и считали равенство справедливым, а справедливое равным. Отец же их любил каждого, и нового сына встречал с новой радостью, одевал его в новые одежды, кормил новыми яствами. Отрывки из «Книги Бытия» «И увидели братья, что отец их любит его более всех братьев; и возненавидели его и не могли говорить с ним дружелюбно». «Когда Иосиф пришел к братьям своим, они сняли с Иосифа одежду разноцветную, которая была на нём, и взяли его и бросили в ров...» «И сказал Иуда братьям своим: что пользы, если мы убьем брата нашего и скроем кровь его? Пойдем, продадим его, а руки наши да не будут на нём, ибо он брат наш, плоть наша». «Братья его послушались и, когда проходили купцы, вытащили Иосифа изо рва и продали Иосифа за двадцать сребренников...» Отрывок из «Повести об Иосифе прекрасном» Василия Андреевича Жуковского «И замысл погубить его их сердце Проник. Друг другу так они сказали: Когда придет он, мы убьем его И бросим тело в этот водоем И скажем, что его съел дикий зверь». С этой историей я познакомился в романе Томаса Манна «Иосиф и его братья». Это было так давно, что, когда я вчера снова погрузился в знакомые страницы, я обнаружил себя в колодце своей памяти. Вот я Иосиф. Вот я каждый из братьев его. Вот я отец Иаков. Вот я. Не меня ли обижают старшие братья? Не я ли жалуюсь родителям на свои обиды? На братьев своих? Не я ли завидую младшим, не замечая числа лет, в течение которых любили меня одного? Не я ли стараюсь защитить младших и слабых, боясь гнева толпы? Не я ли каждого из своих детей люблю большей любовью? Вот я.

«И не знали — на небе или на земле мы: ибо нет на земле такого зрелища и красоты такой, и не знаем, как и рассказать об этом, — знаем мы только, что пребывает там Бог с людьми...» Из Повести временных лет

Я не знаю, что делать, когда виноват. Я не умею просить прощения. Стыдно. Снаружи холод сковывает мой лукавый и празднословный язык. Внутри всё горит, и это внутреннее пламя обагряет уши. Щёки то покрываются ледяной белизной, то ярко пылают. «Прости, пожалуйста!» — говорю я другому. «Слушай больше, говори меньше. Пусть слово моё будет ласковым, дело — добрым», — говорю я себе. Древний огонь соизмеряется холодом стыда. Так повелось со времён Адама и Евы. Райский сад сменяется в поте лица возделываемым полем. Обработка земли, обработка души. Так начинается культура. И сколько бы ни было прожитых лет, мне кажется, что я до сих пор в начале библейских времён пасу стада своих слов, не зная, что из трудов моих будет угодно. И будет угодно ли?

Скоро Пасха. Запретный праздник моего детства. Были разные праздники. День седьмого ноября — день великой октябрьской социалистической революции, первого мая — день трудящихся, 23 февраля — день советской армии, 8 марта — международный женский день. Это праздники моей страны, моей Родины. Теперь этих праздников нет. Не то, чтобы их совсем нет, но изменилась Родина. Оказалось, что это были не столько праздники страны, сколько праздники власти. Были Новый год и дни рождения. Это были праздники наши и наших друзей. Новый год праздновали все, но праздновали или в семье, или с друзьями. А были праздники, которых как бы не было. О них вслух не говорили публично, напоказ. Были Рождество, Пасха и Троица. Наверное, были и другие, но от бабушки я запомнил эти. Церковь возвращала себе силу в конце Советской власти: старики, облечённые властью, ещё были в партии, а молодёжь, стремящаяся к власти, искала разные опоры, церковь стала такой опорой, одной из частей, одной из партий. Пока я читал одни книги, были изданы другие, портреты сменились иконами, парады и демонстрации — публичным стоянием со свечкой в руках. Новые праздники появлялись, старые переосмыслялись. Самой удивительной сменой стала смена дня великой октябрьской революции днём народного единства. Люди у власти по-прежнему воображали себя властью. Пасха — весенний праздник. Просыпается природа. Вспоминается воскресение Христа. В четверг бабушка мыла окна навстречу весеннему солнцу. Лидия Николаевна рассказывала о смыслах церковных традиций и обрядов. Евангелие стало книгой, которую читаешь и перечитываешь. Вот Христос въезжает в город на осле, и все славословят. Проходят дни и те же люди отрекаются и злословят, крича представителям власти: «Распни его!» Проходят пятница, суббота... Я вместе со всеми в церкви жду чуда. В пещере был погребён он. Мы выходим из церкви. Как пещера запирается церковь. В глубине храма сохранён Христос. В душе каждого человека запечатлён образ. Крестный ход вкруг церкви, и я с ним; священник отворяет врата и видит, что смерти нет: «Христос воскрес!» — восклицает он. «Воистину воскрес!» — отвечают ему, заглядывая внутрь. Мне хочется заглянуть внутрь себя. Там ли мёртвые мысли? Там ли мёртвые чувства? Нет. Христос воскрес! Воистину воскрес!