Нина Быль

Светлана вернулась домой в четверг, в три часа дня, что само по себе было событием. Обычно она приползала к семи, разбитая, с гудящей от цифр головой, и мечтала только о тишине и горячем чае. Но сегодня шеф отпустил пораньше — у него был день рождения, и он, расщедрившись, объявил короткий день для всего отдела. Светлана даже успела зайти в магазин, купила творог и зелень, предвкушая, как приготовит ленивые вареники и проведёт вечер с книжкой, пока муж на своей «важной встрече». Ключ повернулся в замке легко, дверь открылась без скрипа — Сергей, когда был в настроении, смазывал петли...

Будильник зазвонил в пять утра. Вернее, не зазвонил, а завибрировал под подушкой — Анна давно перешла на беззвучный режим, чтобы не разбудить мать, которая спала чутко, как раненый зверь, и могла проснуться от малейшего шороха и закричать. А кричала она теперь так, что соседи стучали по батареям. Анна выскользнула из-под одеяла, стараясь не потревожить мужа. Сергей спал на самом краю, отвернувшись к стене, — за годы совместной жизни с тёщей в одной квартире он научился занимать минимум места и быть незаметным...

Вечер понедельника в их доме всегда пах хлоргексидином и чужим несчастьем. Вера Павловна, сорока трех лет, участковый педиатр с двадцатилетним стажем, стянула с головы шапочку с нелепыми медвежатами (детям нравилось, а ей было плевать) и на секунду замерла в прихожей. На улице шел мерзкий, какой-то октябрьский, не по-весеннему холодный дождь, но в квартире было сухо и душно. Работал теплый пол, который три года назад настоял купить муж. «Чтобы ноги не мерзли», — сказал он тогда. Вера помнила, как глупо растрогалась, решив, что это забота о ней, о ее вечно ледяных после смены ступнях...

Кристина вошла без звонка. Просто достала запасной ключ из-под коврика, как делала с детства, и прошла прямо на кухню, не разуваясь. Накинула сумку на спинку стула, достала папку из кожзама. Папку положила на стол, придавив угол солонкой. — Вот, — сказала она. — Нотариально заверенное согласие на продажу. Тут тебе нужно только подписать и заверить у нотариуса. Я уже нашла покупателей на дачу. Тамара стояла у плиты. Помешивала забытый суп. Тихо. — Ты поздоровайся хотя бы сначала, Кристин. — Мама, некогда тянуть...

Вы не поверите, но я до сих пор говорю подругам: хорошо, что поезд тогда опоздал. А они смеются: ну, Зоя, это не каждому так везёт — ждать электричку четыре часа и радоваться. Но я вперёд забежала. Расскажу по порядку. Сестра у меня живёт в Калуге, Нина. Мы с ней, как наша мама говорила, «одной земли ягоды» — не разлей вода с детства. И вот в октябре позвонила она мне голосом тихим, не своим: сердце шалит, лечь в больницу предлагают, хочу, говорит, Зоечка, чтобы ты приехала. Хоть на недельку. Ну разве ж я не поеду? Конечно поеду...

— Веруня, не голоси, — сказал Степан, плотнее прикрыв дверь. — Они в сенях стоят, слышат. — Пусть слышат! — прошипела Вера, хотя сама же понизила голос. — Галина Петровна, значит! Захотела нашего Колю! Да с чего вдруг? У него же ни кола ни двора, учитель литературы, пальто третий год носит! — Она не смотрит на пальто, — мрачно сообщил Степан. — У нее своих пальто — полный шкаф. — Тогда зачем ей Коля?! — Не ей. Дочке ее. Оксане. — Это ещё хуже! — Вера схватилась за сердце. — Оксанка та ещё штучка!...

Людмила поставила на стол принесённый пирог — обычный, яблочный, по маминому рецепту — и увидела, как Алина Викторовна смотрит на него так, будто он появился в неположенном месте. Пирог был накрыт льняной салфеткой. Простой. Домашний. Пах корицей. Алина Викторовна убрала его в сторону, поближе к стене, и поставила в центр стола запечённого гуся на блюде с золотой каймой. — Проходите, садитесь, — сказала она с улыбкой, которая почему-то не добиралась до глаз. Людмила прошла и села. Смотрины так не называли...

Маша поняла ответ по тому, как Валентина Михайловна сжала чашку. Не по словам. По рукам. *** Андрей потерял работу в октябре. Просто пришёл домой в три часа дня — в рабочий день, в пальто, с портфелем — и сел на кухне. Не раздеваясь. Маша вышла из комнаты, увидела его, и сердце стиснуло: она сразу всё поняла ещё до того, как он сказал. — Сократили. Они помолчали вместе. Потом Маша поставила чайник. Дочка Катюша тогда ходила в первый класс. Ипотека. Машина в кредит. У Маши была работа — в детском саду, методистом — и зарплата, которой хватало ровно ни на что...

Мать долго смотрела в окно. — Скажу, — ответила она. — Только ты сначала сядь. *** Наташа приехала в пятницу вечером — мать позвонила сама, что упала в ванной, ничего серьёзного, встала сама, но напугалась. Наташа жила в двух часах езды, бросила всё, села в машину. Мама открыла дверь — в халате, чуть бледная, с синяком на запястье, который старательно прятала под рукавом. — Ерунда, — сказала она первым делом. — Не смотри так. — Мам. — Я же сама встала. Просто позвонила, чтобы ты знала. Наташа осмотрела квартиру взглядом человека, который давно не был и теперь замечает всё сразу...

Они не разговаривали четыре года. *** Поссорились из-за маминой квартиры. Мама умерла в феврале две тысячи двадцатого. Квартира в Люберцах — двушка, пятый этаж, лоджия — осталась пополам: по завещанию, поровну. Марина хотела продать и разделить деньги. Света хотела оставить — пожить там год, подумать, она тогда снимала дорого и ей было трудно. Ссора была не из-за денег. Деньги — повод. Ссора была из-за того, что Марина сказала: «Ты всю жизнь так делала — тянешь, не решаешь, ждёшь, пока другие устроят»...

Вера вошла в комнату и остановилась в дверях. Комната была другой. Не немного — совсем. Светло-серые стены вместо тех, тёплых, персиковых, которые они с Костей красили три года назад в первые выходные после переезда. Новые шторы — белые, плотные, как в гостинице. Книги переставлены, и не просто переставлены — расставлены по высоте, ровными рядами, как на витрине. Её стол у окна — тот самый, с выщербленным углом и пятном от кофейной кружки — исчез. На его месте стоял новый, светлый, из ИКЕА. На старом столе она писала дипломную работу...

Нина Кирилловна назначила семейный обед на восьмое марта ещё в феврале. Позвонила сыну, сказала: «В честь праздника, всё своё, я уже планирую». Стёпа сказал «хорошо, мам» — потому что он всегда говорил «хорошо, мам». Потом вспомнил, что восьмого марта у Лены день рождения. И не сказал маме. Подумал: как-нибудь разрулится. Не разрулилось. Лена узнала об этом в начале марта — когда спросила Стёпу, едут ли они вечером восьмого к подругам или он занят. — Мама зовёт на обед, — сказал он. — Я же говорил...