Виктор Никишов

Отец Демагогий был идеальным священником для тех, кто хочет тихо исповедоваться и незаметно умереть. В миру его, кажется, называли как «батюшка-призрак». Он столько лет служил в маленьком храме на окраине города, что даже местные голуби путали его с пнём. Он служил и в кафедральном соборе, но шестым священником, поэтому там его тоже особо никто не замечал. Утро началось для него стандартно: он благословил чашечку кофе, проверил рабочую почту, наметил, как он будет отвечать и открыл телефон. С замиранием сердца он кликнул на соборный канал в Viber — «Спасайся кто может (официальный)». Там обычно публиковали размытые фото расписания и поздравления с днём рождения. Но сегодня было его деньрождение. Очередное, не с круглой датой, скучное и отдающее уже нафталином. Отец Демагогий с напряжением обновлял ленту. — Ничего, — прошептал он, вглядываясь в белый экран. — Тишина. Ни «С ДР, крч!», ни безвкусной картинки на полубожественную тему, ни официального объявления об «многое лето». В канале было пусто. Как в его конфетной заначке, которую вчера обнаружили дети. — Ура, — едва слышно выдохнул священник и чуть было не поцеловал экран телефона. — Не заметили. И тут начался ад. Сначала пришло уведомление. Не от прихожан, нет. От риелтора, который два года назад возил его смотреть «уютную студию с видом на помойку». — Отец Демагогий! Поздравляю! Пусть ваш храм расширяется как мои комиссионные! Скидка 3% на любую квартиру в новостройке! — гласило сообщение, приправленное смайликом-огурцом. — Господи, откуда он знает? — ужаснулся батюшка. — Я с ним даже чай не пил. Следом ожил колокольчик от «Вайлдберриз». Бот в женском роде поздравил его с прошедшей Пасхой и предложил купить гель для душа «Монастырский сбор» со скидкой 50%, если он откроет секретную ссылку. Потом потянулись малознакомые люди: троюродная тётя из Саратова, которую он видел раз в жизни на похоронах дедушки; владелец магазина «Рыболов-любитель», где он однажды купил крючок; и, самое страшное, — его бывший одноклассник, который записал видео. На видео одноклассник, лысый мужчина в майке-алкоголичке, сидел на корточках перед мангалом и выдавливал из себя: — Слышь, Демыч... Ну, с днём варенья, короче. Чтоб здоровье как у моего пса, а бабки — у тебя в кадиле не горели, а лежали. Аминь. Отец Демагогий закрыл лицо ладонью. Затем позвонили прихожане и затребовали его в собор. Делегация, возглавляемая Элеонорой Владленовной, бывшим партийным работником, вручила ошалевшему батюшке букет заморских пахучих цветов и коробку конфет из осетрины. Делегация что-то говорила праздничное, но хор перекрикивал это все какой-то душераздирающей песней о солнечном лете. Вернувшись домой, отец Демагогий сидел на табуретке, обливаясь холодным потом. Смартфон вибрировал как церковное кадило на Пасху. Каждые три секунды кто-то желал ему «крепкого здоровья», «послушания» и «скидок на крестильные наборы». И только храмовый канал в Viber молчал как рыба об лёд. За двадцать минут до полуночи отец Демагогий не выдержал. Он обновил страницу. Ни одного сообщения. Ни «С праздником», ни даже стандартной гифки с летящим ангелом. И тогда по лицу его расплылась блаженная улыба. — Спасибо тебе, Господи, — прошептал он, выключая телефон и засовывая его в мешок с ладаном. — За то, что бывают вещи постояннее человеческой памяти. Например, вайбер. Он встал, поправил новый подрясник, что подарила ему матушка, перекрестился и прошептал: — Идеально. Меня опять не заметило начальство. Жизнь удалась. И ушёл спать под тихое пение сверчков, в то время как его телефон продолжал вздрагивать в мешке от сообщений от «Авито рынок» и каршеринга «Яндекс-Эхпрокачу». Но отца Демагогия это уже не касалось. Он был свободен. Потому что быть незаметным священником в эпоху тотальных уведомлений — это высшая форма святости, доступная человеку.

Отец Демагогий сидел на кухне один. В храме закончилась вечернее богослужение, матушка ушла к подружкам, и он остался наедине с миской оливье. Точнее — с глубокими экзистенциальными вопросами, которые почему-то обретали форму псевдофранцузского салата. — Господи, — вздохнул батюшка, втыкая ложку в салат. — Одинадцать лет служу. Одинадцать лет, Господи. А чувствую себя… горошиной. Он задумчиво выудил зеленую горошину и поднес к глазам. — Вот я. Круглый. Вроде бы при деле. Лежу среди майонеза жизни. А толку? Всё качусь куда-то, а духовного роста — ноль. Горошина и есть горошина. Ни тебе корнеплодом стать, ни белком животным. Так, балласт. Отец Демагогий отправил горошину в рот и потянулся за кубиком вареной колбасы. — Колбаса. Вот это я понимаю — образ моего преображения. Был цельным куском мяса, а стал мелким, угловатым, вареным, безликим. Всё как у фарисеев: постился, молился, а пришел к тому, что духовного роста ноль. Раньше кусок колбасы съешь — счастье. А теперь… майонезом отдает. Он вздохнул и переместил внимание на картошку. — Картофелина. Вот тут есть над чем подумать. Был клубнем, лежал в земле темной, пророс сквозь тьму — и на тебе: вареный, мягкий, доступный. Символ смирения. Но! — батюшка поднял ложку к потолку. — Но она же и разварилась, Господи. В ней нет твердости. Нет стержня. Вот я такой же: разварился в своей рутине. Ни тебе чуда, ни тебе пасхальной радости. Просто углевод на ложке. Морковку он сравнил с ревностью о Боге — яркая вначале, а после варки такая же мягкая и равнодушная. Лук — со слезами покаяния, которые давно высохли. А майонез… майонез оказался сложнее всего. — Майонез — это моя любовь, — решил отец Демагогий. — Ласковая, добрая, чистая, все покрывает. Вроде и чистая, и всепрощающая, а на поверку — эмульсия из масла и желтков. И меня, грешного, в этом майонезе не видно. Ни горошины, ни кубика. Одна общая размазанная масса. Он зачерпнул полную ложку, поднес ко рту и замер. — Вокруг ликование пасхальное. А у меня в душе — оливье. И не первое блюдо, и не второе. И даже не компот. Ни то ни се. Память о празднике, но без праздника. Форма без содержания. Где же радость, Господи? И тут ложка звякнула о дно миски. Миска была пуста. Отец Демагогий посмотрел в пустоту, потом на живот, потом в зеркало. — Эх, — сказал он. — Съел проблему. А радости так и не понял. Видно, надо вторую миску брать. Или… — он замер на секунду, — или в том-то и радость, что я сейчас встану, вымою посуду, уберу дома, вытру пыль. Без оливье. Без сравнений. Без рефлексии. Он вздохнул, перекрестился и всё-таки полез в холодильник за второй миской. — Прости, Господи. Слабое я создание. Но оливье — потрясающе вкусное. Аминь.

Отец Демагогий был человеком глубоко уставшим. Легкая улыбка всегда присутствовала на его лице, но была она какой-то отстраненной и слегка потерянной. Служил он в небольшом храме на окраине города, где паства состояла в основном из трех бабушек, кота Барсика и пономаря Василия, который знал последование службы лучше, чем сам отец Демагогий. Но однажды, в эпоху тотальной популяризации всего подряд, к отцу Демагогию пришла популярность. Кто-то написал про него рассказ, наделил батюшку веселым характером и излишней интеллектуальностью. Рассказ впоследствии оказался не один и чуть было не оформился в целую бумажную книгу. Главный редактор вовремя остановился и не стал вводить отца Демагогия в соблазн тщеславия. Отца Демагогия начали узнавать на службе. В конце исповеди, бывало, заплаканная старушка начинала благодарить батюшку за рассказы: — Спасибо вам, батюшка, за рассказы! — Да это не я их писал! Я жертва, — жалко оправдывался батюшка. Другие священники на епархиальном собрании, бывало, подмигивали отцу Демагогию заговорщицки и просили тайком автограф. Батюшка прикидывался глухонемым и только улыбался. — Господи, — взмолился Демагогий, глядя на то, как за ним в очереди за минералкой наблюдает прихожанка собора Тамара Витальевна и укоризненно качает головой. — Дай мне сил справиться с этой напастью. Дай мне опять неизвестность и забвение. Дай мне тишины… И вот, в одно прекрасное утро, он принял решение. Вышел на крыльцо, где его уже ждали подписчики автора рассказов. Демагогий поднял руку, призывая к тишине. Все замерли в предвкушении сенсации. — Дети мои, — начал он тихо. — Вы так пристально смотрели на меня, что я устал краснеть. Вы искали во мне глубину и мудрость, монументальность и дидактичность. Ваш поиск философского подхода к изучению мира завел вас не туда. Этот автор, что написал про меня, всё наврал. Я не такой. Я вообще не существую! Он развернулся и, не благословляя толпу, не раздавая автографы, пошел прочь. Прошел через церковный двор, мимо обалдевшего Барсика, мимо пономаря Василия, который так и замер с кадилом, что отмывал в ведре с мыльной водой. Он вышел за калитку и направился через поле. Сначала блогеры бежали за ним, снимая происходящее на смартфоны. — О, глядите, отец Демагогий уходит в закат! Крутой контент! — Па-а-смотри, па-а-смотри, он идет к горизонту! Но Демагогий не оборачивался. Он шел, не разбирая дороги, прямо по высокой траве. Постепенно погоня отстала — сели батарейки, закончился интернет, захотелось есть. А отец Демагогий всё шел. Он шел час, другой, третий. Город скрылся из виду. Исчезли вышки сотовой связи. Смолкли птицы, напуганные шумом цивилизации. Наступил вечер, а за ним — ночь. Слышны были цикады и шорох травы, по которой шел отец Демагогий. На рассвете батюшка остановился на холме. Впереди, куда ни кинь взгляд, простиралась бескрайняя степь, переходящая в линию горизонта. Там не было ни вышек, ни людей, ни назойливого внимания. Он обернулся. Вдалеке едва угадывались очертания покинутого города, похожие на детскую игрушку, брошенную на полу. — Ну вот, — прошептал он в пустоту. — Я пустой. Теперь вы поняли, что я выдуманный герой. И теперь, когда во мне ничего нет, вы, наконец, отстали. Он сделал шаг вперед, по направлению к горизонту. Но горизонт, как известно, — это линия, которую нельзя пересечь. Он отодвигается ровно настолько, насколько ты к нему приближаешься. Фигура отца Демагогия становилась всё меньше и меньше на фоне восходящего солнца. Он шел, и никто уже не смотрел ему вслед. Он шел, растворяясь в этом бескрайнем мире, оставляя за спиной шум, который породил неизвестный автор, но отцу Демагогию доставшийся. Он шел, и казалось, что ещё немного — и он действительно исчезнет за чертой, за которой начинается что-то такое, где нет ни лайков, ни комментариев, ни самого Демагогия. Только тишина. Та самая, которую он так долго искал. И которая, наконец, нашла его.

Отец Демагогий был священником до мозга костей, а точнее — до самого кончика кадила, которое он сжимал в руках крепче, чем посох. Служил он в небольшом городском приходе, и главной его скорбью в Великом посту была даже не необходимость есть постные щи без сметаны, а вопиющая, просто катастрофическая нехватка Родительских суббот в Великий пост. — Ну как же так? — сокрушался батюшка, заваривая себе бледный чай. — В году — уйма суббот, а как наступает самое время сугубой молитвы, время покаяния и памяти о бренности бытия, так этих суббот — раз-два и обчелся? Это же нонсенс! Усопшие, небось, тоже хотят внимания, а мы тут о душе думаем! Мысль эта засела в его голове крепче субару, давеча засевшего на дороге перед дальним селом. И, не в силах терпеть такую несправедливость к почившим, отец Демагогий принял волевое решение: если церковный календарь скупится на дни поминовения, он восполнит этот пробел личным усердием. — Буду служить панихиды каждый день! — объявил он своей матушке, которая в этот момент чистила картошку. — Каждое утро, перед литургией или после — неважно! Главное, чтобы усопшие чувствовали нашу заботу. В пост они особенно нуждаются в молитвенной поддержке. Матушка только вздохнула. Она знала: если батюшка вбил себе что-то в голову, это прочнее, чем его десятилетний подрясник. И понеслось. Каждый день, ровно в восемь утра, отец Демагогий облачался в траурную фелонь, выходил на солею и начинал: «Яко по суху пешешествовааал...» Пел он басом, густым, как кутья с медом, и с таким выражением, словно хоронил всех святых сразу. — Батюшка, а может, хватит? — робко спросил алтарник Димитрий на пятнадцатый день поста. — Сегодня же просто вторник. Никто не умер. — Молчи, отрок! — гремел отец Демагогий. — Мы молимся за всех от века усопших православных христиан! Им сейчас там тяжело, понимать надо! А ты — «вторник». Вторник — тоже день памяти, просто люди забыли! На третьей неделе матушка заметила, что батюшка осунулся, побледнел и начал разговаривать с кануном, называя его «отче». На четвертой неделе он перепутал «Многая лета» с «Вечной памятью» и спел многолетие бабе Зине на заупокойный мотив, чем ввел в ступор даже привычных ко всему прихожан. Но главное — он стал невыносимо раздражительным. Если кто-то из живых прихожан осмеливался подойти к нему с живой проблемой (одолела страсть, освятить машину, муж запил), батюшка только отмахивался: — Потом, потом! Видишь, у меня панихида! Тут люди вечные страдают, а ты со своим мужем! Отец Демагогий был непреклонен. Ему казалось, что где-то там, в мире ином, собирается огромная очередь из праведников, жаждущих его заупокойной ектеньи, и он, как верный пастырь, не мог оставить их без внимания. И вот однажды ночью, после очередной панихиды по всем когда-либо жившим рыбакам Мурманской области (батюшка решил, что и их тоже обделили), он рухнул в кровать без задних ног. Приснился ему странный сон. Будто стоит он в каком-то темноватом и сыроватом помещении, отдаленно напоминающем притвор храма, но с вывеской «Гомельский Никольский святожелезнодорожный монастырь». И сидит там на табуретке старый-престарый архимандрит в выцветшей рясе с кошкой на коленях, лицо доброе, но очень усталое, как у человека, который сто лет слушает чужие грехи и уже всё про всех понял. Монах посмотрел на отца Демагогия долгим, пронизывающим взглядом. Посмотрел на его кадило, которое батюшка, даже во сне, сжимал в руке, на его осунувшееся лицо с синяками под глазами и на ладан, сыплющийся из кармана подрясника на пол. И тихо-тихо, с легким белорусским акцентом, спросил: — Ты когда собой займешься, грешник? Отец Демагогий вздрогнул. — В смысле? — переспросил он, опешив. — Я, собственно, душой занят, усопшими... — Да вижу я твои усопших, — ещё тише сказал монах. — Ты думаешь, за кого молиться — это самое главное? А ты посмотри, что у тебя внутри творится. Вчера на матушку накричал за то, что котлету детям пожарила? Позавчера алтарнику Димитрию нагрубил? Гордость распирает, что ты такой молитвенник, один на весь приход праведник?

Отец Демагогий, выпускник семинарии с отличием, возвращался в родную епархию на перекладных. В его чемодане лежал диплом с пятерками по догматике, эсхатологии и герменевтике, а в голове зрел великий план: стать старцем. — Хватит этой суеты, — бормотал он, глядя на проплывающие за окном автобуса деревни. — Уйду в глушь, буду принимать страждущих, наставлять на путь истинный. Духовные чада, тихие вздохи, банки с вареньем… Красота! Место нашлось быстро: заброшенный домик в деревне Клюквовке, с покосившимся крыльцом и огородом, заросшим лопухами. Отец Демагогий нацепил рясу, поправил жиденькую бородку двадцатитрехлетнего старца и вышел на крыльцо, изображая задумчивого подвижника. И потянулись к нему люди. Сначала робко, по одному, а потом валом. Первой прибежала заплаканная тетя Зина из соседней улицы. — Батюшка, благословите! — заголосила она, падая в ноги. — С зятем беда! Не пьет, не курит, по хозяйству справный, но каждую пятницу в баню с друзьями уходит и до полуночи там шашлыки жарит. А я, значит, внуков нянчи. Грех это или не грех? Как по-вашему, по-старчески? Отец Демагогий нахмурил лоб. Догматика учила его о сущности Божественных энергий, герменевтика — как толковать сложные места из пророка Иезекииля, эсхатология — о судьбах мира и антихристе. Но про зятя с шашлыками там не было ни слова. — Хм... — глубокомысленно изрек он, вспоминая лекции по пастырскому богословию. — А... э... он эти шашлыки... ну... с кем? — С Петровичем и с Васькой-трактористом! — А... э... свинина или баранина? — Свинина, батюшка, свинина! Мы ж не мусульмане какие! Демагогий задумался еще глубже. Свинину в пятницу ж нельзя. а зачем я тогда спросил про то, из чего шашлык? Ну не из огурцов они его жарят. А если с Петровичем — это соблазн или нет? Аль это икономия? Он открыл рот, чтобы выдать мудрость, но понял, что единственная мудрость, которая лезет в голову — это вздохнуть «Господи помилуй!». — Тяжкий вопрос, мать, тяжкий, — уклонился он. — Тут молиться надо, поститься, а я... огород не полот! Видишь, лопухи? Символ души, не очищенной от страстей! Иди с миром, а я пойду лопухи полоть. И сбежал в огород. Следующим явился дядя Коля из местного гаража, мужик основательный, с мозолистыми руками и хитрым прищуром. — Здорово, отче! — козырнул он. — Дело у меня. Теща приехала, а у меня «Нива» старая, карбюратор барахлит. Я ей говорю: «Не влезут все в машину, ты, мать, в автобусе поедешь, а мне семью везти». А она орет, что я ее не уважаю, что она старшая, что без нее никак. И говорит: вот батюшка рассудит. Рассуди, отче: мне тещу брать или «Ниву» чинить? Отец Демагогий закатил глаза к небу, лихорадочно перебирая в памяти герменевтические принципы. Было что-то про Авраама и Сарру, про то, как он изгонял Агарь, но про тещу и карбюратор — ни строчки. Эсхатология сулила конец света, но для дяди Коли он наступит явно раньше, если он тещу не возьмет. — Видишь ли, чадо... — начал Демагогий, косясь на свой «Запорожец», который он купил за три копейки и который чинить было не надо, потому что он не ездил. — Тут надо различать энергии... э-э-э... тещины и энергии автомобильные. Это сложно. Очень сложно. Мне бы самому с машиной разобраться... Вон карбюратор, понимаешь... Символ житейской суеты! Пойду-ка я его покручу. И нырнул под капот «Запорожца», делая вид, что сосредоточенно изучает что-то в моторе, хотя мотора там практически не было. Вечером пришла молодежь. Паренек лет двадцати, весь в прыщах, и девушка с огромным бантом. — Батюшка, беда! — затараторил паренек. — Мы с Люсей любим друг друга, а родители против, говорят, молодые еще, учиться надо. Как нам быть? Может, тайно расписаться? А если расписаться, то это уже не грех? А если мы просто жить будем, как брат и сестра и только целоваться, а потом распишемся? Это же грех? Или если по любви, то не грех? Отец Демагогий схватился за голову. Нравственное богословие! Оно учила его о таинстве брака как о единении Христа и Церкви! Но про Люсю с бантом и про то, можно ли «просто жить, пока родители не очухаются», там не было ровным счетом ничего. — Дети мои...