Виктор Никишов

Отец Демагогий был идеальным священником для тех, кто хочет тихо исповедоваться и незаметно умереть. В миру его, кажется, называли как «батюшка-призрак». Он столько лет служил в маленьком храме на окраине города, что даже местные голуби путали его с пнём. Он служил и в кафедральном соборе, но шестым священником, поэтому там его тоже особо никто не замечал. Утро началось для него стандартно: он благословил чашечку кофе, проверил рабочую почту, наметил, как он будет отвечать и открыл телефон. С замиранием сердца он кликнул на соборный канал в Viber — «Спасайся кто может (официальный)». Там обычно публиковали размытые фото расписания и поздравления с днём рождения. Но сегодня было его деньрождение. Очередное, не с круглой датой, скучное и отдающее уже нафталином. Отец Демагогий с напряжением обновлял ленту. — Ничего, — прошептал он, вглядываясь в белый экран. — Тишина. Ни «С ДР, крч!», ни безвкусной картинки на полубожественную тему, ни официального объявления об «многое лето». В канале было пусто. Как в его конфетной заначке, которую вчера обнаружили дети. — Ура, — едва слышно выдохнул священник и чуть было не поцеловал экран телефона. — Не заметили. И тут начался ад. Сначала пришло уведомление. Не от прихожан, нет. От риелтора, который два года назад возил его смотреть «уютную студию с видом на помойку». — Отец Демагогий! Поздравляю! Пусть ваш храм расширяется как мои комиссионные! Скидка 3% на любую квартиру в новостройке! — гласило сообщение, приправленное смайликом-огурцом. — Господи, откуда он знает? — ужаснулся батюшка. — Я с ним даже чай не пил. Следом ожил колокольчик от «Вайлдберриз». Бот в женском роде поздравил его с прошедшей Пасхой и предложил купить гель для душа «Монастырский сбор» со скидкой 50%, если он откроет секретную ссылку. Потом потянулись малознакомые люди: троюродная тётя из Саратова, которую он видел раз в жизни на похоронах дедушки; владелец магазина «Рыболов-любитель», где он однажды купил крючок; и, самое страшное, — его бывший одноклассник, который записал видео. На видео одноклассник, лысый мужчина в майке-алкоголичке, сидел на корточках перед мангалом и выдавливал из себя: — Слышь, Демыч... Ну, с днём варенья, короче. Чтоб здоровье как у моего пса, а бабки — у тебя в кадиле не горели, а лежали. Аминь. Отец Демагогий закрыл лицо ладонью. Затем позвонили прихожане и затребовали его в собор. Делегация, возглавляемая Элеонорой Владленовной, бывшим партийным работником, вручила ошалевшему батюшке букет заморских пахучих цветов и коробку конфет из осетрины. Делегация что-то говорила праздничное, но хор перекрикивал это все какой-то душераздирающей песней о солнечном лете. Вернувшись домой, отец Демагогий сидел на табуретке, обливаясь холодным потом. Смартфон вибрировал как церковное кадило на Пасху. Каждые три секунды кто-то желал ему «крепкого здоровья», «послушания» и «скидок на крестильные наборы». И только храмовый канал в Viber молчал как рыба об лёд. За двадцать минут до полуночи отец Демагогий не выдержал. Он обновил страницу. Ни одного сообщения. Ни «С праздником», ни даже стандартной гифки с летящим ангелом. И тогда по лицу его расплылась блаженная улыба. — Спасибо тебе, Господи, — прошептал он, выключая телефон и засовывая его в мешок с ладаном. — За то, что бывают вещи постояннее человеческой памяти. Например, вайбер. Он встал, поправил новый подрясник, что подарила ему матушка, перекрестился и прошептал: — Идеально. Меня опять не заметило начальство. Жизнь удалась. И ушёл спать под тихое пение сверчков, в то время как его телефон продолжал вздрагивать в мешке от сообщений от «Авито рынок» и каршеринга «Яндекс-Эхпрокачу». Но отца Демагогия это уже не касалось. Он был свободен. Потому что быть незаметным священником в эпоху тотальных уведомлений — это высшая форма святости, доступная человеку.

Отец Демагогий сидел на кухне один. В храме закончилась вечернее богослужение, матушка ушла к подружкам, и он остался наедине с миской оливье. Точнее — с глубокими экзистенциальными вопросами, которые почему-то обретали форму псевдофранцузского салата. — Господи, — вздохнул батюшка, втыкая ложку в салат. — Одинадцать лет служу. Одинадцать лет, Господи. А чувствую себя… горошиной. Он задумчиво выудил зеленую горошину и поднес к глазам. — Вот я. Круглый. Вроде бы при деле. Лежу среди майонеза жизни. А толку? Всё качусь куда-то, а духовного роста — ноль. Горошина и есть горошина. Ни тебе корнеплодом стать, ни белком животным. Так, балласт. Отец Демагогий отправил горошину в рот и потянулся за кубиком вареной колбасы. — Колбаса. Вот это я понимаю — образ моего преображения. Был цельным куском мяса, а стал мелким, угловатым, вареным, безликим. Всё как у фарисеев: постился, молился, а пришел к тому, что духовного роста ноль. Раньше кусок колбасы съешь — счастье. А теперь… майонезом отдает. Он вздохнул и переместил внимание на картошку. — Картофелина. Вот тут есть над чем подумать. Был клубнем, лежал в земле темной, пророс сквозь тьму — и на тебе: вареный, мягкий, доступный. Символ смирения. Но! — батюшка поднял ложку к потолку. — Но она же и разварилась, Господи. В ней нет твердости. Нет стержня. Вот я такой же: разварился в своей рутине. Ни тебе чуда, ни тебе пасхальной радости. Просто углевод на ложке. Морковку он сравнил с ревностью о Боге — яркая вначале, а после варки такая же мягкая и равнодушная. Лук — со слезами покаяния, которые давно высохли. А майонез… майонез оказался сложнее всего. — Майонез — это моя любовь, — решил отец Демагогий. — Ласковая, добрая, чистая, все покрывает. Вроде и чистая, и всепрощающая, а на поверку — эмульсия из масла и желтков. И меня, грешного, в этом майонезе не видно. Ни горошины, ни кубика. Одна общая размазанная масса. Он зачерпнул полную ложку, поднес ко рту и замер. — Вокруг ликование пасхальное. А у меня в душе — оливье. И не первое блюдо, и не второе. И даже не компот. Ни то ни се. Память о празднике, но без праздника. Форма без содержания. Где же радость, Господи? И тут ложка звякнула о дно миски. Миска была пуста. Отец Демагогий посмотрел в пустоту, потом на живот, потом в зеркало. — Эх, — сказал он. — Съел проблему. А радости так и не понял. Видно, надо вторую миску брать. Или… — он замер на секунду, — или в том-то и радость, что я сейчас встану, вымою посуду, уберу дома, вытру пыль. Без оливье. Без сравнений. Без рефлексии. Он вздохнул, перекрестился и всё-таки полез в холодильник за второй миской. — Прости, Господи. Слабое я создание. Но оливье — потрясающе вкусное. Аминь.

Отец Демагогий был человеком глубоко уставшим. Легкая улыбка всегда присутствовала на его лице, но была она какой-то отстраненной и слегка потерянной. Служил он в небольшом храме на окраине города, где паства состояла в основном из трех бабушек, кота Барсика и пономаря Василия, который знал последование службы лучше, чем сам отец Демагогий. Но однажды, в эпоху тотальной популяризации всего подряд, к отцу Демагогию пришла популярность. Кто-то написал про него рассказ, наделил батюшку веселым характером и излишней интеллектуальностью. Рассказ впоследствии оказался не один и чуть было не оформился в целую бумажную книгу. Главный редактор вовремя остановился и не стал вводить отца Демагогия в соблазн тщеславия. Отца Демагогия начали узнавать на службе. В конце исповеди, бывало, заплаканная старушка начинала благодарить батюшку за рассказы: — Спасибо вам, батюшка, за рассказы! — Да это не я их писал! Я жертва, — жалко оправдывался батюшка. Другие священники на епархиальном собрании, бывало, подмигивали отцу Демагогию заговорщицки и просили тайком автограф. Батюшка прикидывался глухонемым и только улыбался. — Господи, — взмолился Демагогий, глядя на то, как за ним в очереди за минералкой наблюдает прихожанка собора Тамара Витальевна и укоризненно качает головой. — Дай мне сил справиться с этой напастью. Дай мне опять неизвестность и забвение. Дай мне тишины… И вот, в одно прекрасное утро, он принял решение. Вышел на крыльцо, где его уже ждали подписчики автора рассказов. Демагогий поднял руку, призывая к тишине. Все замерли в предвкушении сенсации. — Дети мои, — начал он тихо. — Вы так пристально смотрели на меня, что я устал краснеть. Вы искали во мне глубину и мудрость, монументальность и дидактичность. Ваш поиск философского подхода к изучению мира завел вас не туда. Этот автор, что написал про меня, всё наврал. Я не такой. Я вообще не существую! Он развернулся и, не благословляя толпу, не раздавая автографы, пошел прочь. Прошел через церковный двор, мимо обалдевшего Барсика, мимо пономаря Василия, который так и замер с кадилом, что отмывал в ведре с мыльной водой. Он вышел за калитку и направился через поле. Сначала блогеры бежали за ним, снимая происходящее на смартфоны. — О, глядите, отец Демагогий уходит в закат! Крутой контент! — Па-а-смотри, па-а-смотри, он идет к горизонту! Но Демагогий не оборачивался. Он шел, не разбирая дороги, прямо по высокой траве. Постепенно погоня отстала — сели батарейки, закончился интернет, захотелось есть. А отец Демагогий всё шел. Он шел час, другой, третий. Город скрылся из виду. Исчезли вышки сотовой связи. Смолкли птицы, напуганные шумом цивилизации. Наступил вечер, а за ним — ночь. Слышны были цикады и шорох травы, по которой шел отец Демагогий. На рассвете батюшка остановился на холме. Впереди, куда ни кинь взгляд, простиралась бескрайняя степь, переходящая в линию горизонта. Там не было ни вышек, ни людей, ни назойливого внимания. Он обернулся. Вдалеке едва угадывались очертания покинутого города, похожие на детскую игрушку, брошенную на полу. — Ну вот, — прошептал он в пустоту. — Я пустой. Теперь вы поняли, что я выдуманный герой. И теперь, когда во мне ничего нет, вы, наконец, отстали. Он сделал шаг вперед, по направлению к горизонту. Но горизонт, как известно, — это линия, которую нельзя пересечь. Он отодвигается ровно настолько, насколько ты к нему приближаешься. Фигура отца Демагогия становилась всё меньше и меньше на фоне восходящего солнца. Он шел, и никто уже не смотрел ему вслед. Он шел, растворяясь в этом бескрайнем мире, оставляя за спиной шум, который породил неизвестный автор, но отцу Демагогию доставшийся. Он шел, и казалось, что ещё немного — и он действительно исчезнет за чертой, за которой начинается что-то такое, где нет ни лайков, ни комментариев, ни самого Демагогия. Только тишина. Та самая, которую он так долго искал. И которая, наконец, нашла его.

Отец Демагогий был священником до мозга костей, а точнее — до самого кончика кадила, которое он сжимал в руках крепче, чем посох. Служил он в небольшом городском приходе, и главной его скорбью в Великом посту была даже не необходимость есть постные щи без сметаны, а вопиющая, просто катастрофическая нехватка Родительских суббот в Великий пост. — Ну как же так? — сокрушался батюшка, заваривая себе бледный чай. — В году — уйма суббот, а как наступает самое время сугубой молитвы, время покаяния и памяти о бренности бытия, так этих суббот — раз-два и обчелся? Это же нонсенс! Усопшие, небось, тоже хотят внимания, а мы тут о душе думаем! Мысль эта засела в его голове крепче субару, давеча засевшего на дороге перед дальним селом. И, не в силах терпеть такую несправедливость к почившим, отец Демагогий принял волевое решение: если церковный календарь скупится на дни поминовения, он восполнит этот пробел личным усердием. — Буду служить панихиды каждый день! — объявил он своей матушке, которая в этот момент чистила картошку. — Каждое утро, перед литургией или после — неважно! Главное, чтобы усопшие чувствовали нашу заботу. В пост они особенно нуждаются в молитвенной поддержке. Матушка только вздохнула. Она знала: если батюшка вбил себе что-то в голову, это прочнее, чем его десятилетний подрясник. И понеслось. Каждый день, ровно в восемь утра, отец Демагогий облачался в траурную фелонь, выходил на солею и начинал: «Яко по суху пешешествовааал...» Пел он басом, густым, как кутья с медом, и с таким выражением, словно хоронил всех святых сразу. — Батюшка, а может, хватит? — робко спросил алтарник Димитрий на пятнадцатый день поста. — Сегодня же просто вторник. Никто не умер. — Молчи, отрок! — гремел отец Демагогий. — Мы молимся за всех от века усопших православных христиан! Им сейчас там тяжело, понимать надо! А ты — «вторник». Вторник — тоже день памяти, просто люди забыли! На третьей неделе матушка заметила, что батюшка осунулся, побледнел и начал разговаривать с кануном, называя его «отче». На четвертой неделе он перепутал «Многая лета» с «Вечной памятью» и спел многолетие бабе Зине на заупокойный мотив, чем ввел в ступор даже привычных ко всему прихожан. Но главное — он стал невыносимо раздражительным. Если кто-то из живых прихожан осмеливался подойти к нему с живой проблемой (одолела страсть, освятить машину, муж запил), батюшка только отмахивался: — Потом, потом! Видишь, у меня панихида! Тут люди вечные страдают, а ты со своим мужем! Отец Демагогий был непреклонен. Ему казалось, что где-то там, в мире ином, собирается огромная очередь из праведников, жаждущих его заупокойной ектеньи, и он, как верный пастырь, не мог оставить их без внимания. И вот однажды ночью, после очередной панихиды по всем когда-либо жившим рыбакам Мурманской области (батюшка решил, что и их тоже обделили), он рухнул в кровать без задних ног. Приснился ему странный сон. Будто стоит он в каком-то темноватом и сыроватом помещении, отдаленно напоминающем притвор храма, но с вывеской «Гомельский Никольский святожелезнодорожный монастырь». И сидит там на табуретке старый-престарый архимандрит в выцветшей рясе с кошкой на коленях, лицо доброе, но очень усталое, как у человека, который сто лет слушает чужие грехи и уже всё про всех понял. Монах посмотрел на отца Демагогия долгим, пронизывающим взглядом. Посмотрел на его кадило, которое батюшка, даже во сне, сжимал в руке, на его осунувшееся лицо с синяками под глазами и на ладан, сыплющийся из кармана подрясника на пол. И тихо-тихо, с легким белорусским акцентом, спросил: — Ты когда собой займешься, грешник? Отец Демагогий вздрогнул. — В смысле? — переспросил он, опешив. — Я, собственно, душой занят, усопшими... — Да вижу я твои усопших, — ещё тише сказал монах. — Ты думаешь, за кого молиться — это самое главное? А ты посмотри, что у тебя внутри творится. Вчера на матушку накричал за то, что котлету детям пожарила? Позавчера алтарнику Димитрию нагрубил? Гордость распирает, что ты такой молитвенник, один на весь приход праведник?

Отец Демагогий, выпускник семинарии с отличием, возвращался в родную епархию на перекладных. В его чемодане лежал диплом с пятерками по догматике, эсхатологии и герменевтике, а в голове зрел великий план: стать старцем. — Хватит этой суеты, — бормотал он, глядя на проплывающие за окном автобуса деревни. — Уйду в глушь, буду принимать страждущих, наставлять на путь истинный. Духовные чада, тихие вздохи, банки с вареньем… Красота! Место нашлось быстро: заброшенный домик в деревне Клюквовке, с покосившимся крыльцом и огородом, заросшим лопухами. Отец Демагогий нацепил рясу, поправил жиденькую бородку двадцатитрехлетнего старца и вышел на крыльцо, изображая задумчивого подвижника. И потянулись к нему люди. Сначала робко, по одному, а потом валом. Первой прибежала заплаканная тетя Зина из соседней улицы. — Батюшка, благословите! — заголосила она, падая в ноги. — С зятем беда! Не пьет, не курит, по хозяйству справный, но каждую пятницу в баню с друзьями уходит и до полуночи там шашлыки жарит. А я, значит, внуков нянчи. Грех это или не грех? Как по-вашему, по-старчески? Отец Демагогий нахмурил лоб. Догматика учила его о сущности Божественных энергий, герменевтика — как толковать сложные места из пророка Иезекииля, эсхатология — о судьбах мира и антихристе. Но про зятя с шашлыками там не было ни слова. — Хм... — глубокомысленно изрек он, вспоминая лекции по пастырскому богословию. — А... э... он эти шашлыки... ну... с кем? — С Петровичем и с Васькой-трактористом! — А... э... свинина или баранина? — Свинина, батюшка, свинина! Мы ж не мусульмане какие! Демагогий задумался еще глубже. Свинину в пятницу ж нельзя. а зачем я тогда спросил про то, из чего шашлык? Ну не из огурцов они его жарят. А если с Петровичем — это соблазн или нет? Аль это икономия? Он открыл рот, чтобы выдать мудрость, но понял, что единственная мудрость, которая лезет в голову — это вздохнуть «Господи помилуй!». — Тяжкий вопрос, мать, тяжкий, — уклонился он. — Тут молиться надо, поститься, а я... огород не полот! Видишь, лопухи? Символ души, не очищенной от страстей! Иди с миром, а я пойду лопухи полоть. И сбежал в огород. Следующим явился дядя Коля из местного гаража, мужик основательный, с мозолистыми руками и хитрым прищуром. — Здорово, отче! — козырнул он. — Дело у меня. Теща приехала, а у меня «Нива» старая, карбюратор барахлит. Я ей говорю: «Не влезут все в машину, ты, мать, в автобусе поедешь, а мне семью везти». А она орет, что я ее не уважаю, что она старшая, что без нее никак. И говорит: вот батюшка рассудит. Рассуди, отче: мне тещу брать или «Ниву» чинить? Отец Демагогий закатил глаза к небу, лихорадочно перебирая в памяти герменевтические принципы. Было что-то про Авраама и Сарру, про то, как он изгонял Агарь, но про тещу и карбюратор — ни строчки. Эсхатология сулила конец света, но для дяди Коли он наступит явно раньше, если он тещу не возьмет. — Видишь ли, чадо... — начал Демагогий, косясь на свой «Запорожец», который он купил за три копейки и который чинить было не надо, потому что он не ездил. — Тут надо различать энергии... э-э-э... тещины и энергии автомобильные. Это сложно. Очень сложно. Мне бы самому с машиной разобраться... Вон карбюратор, понимаешь... Символ житейской суеты! Пойду-ка я его покручу. И нырнул под капот «Запорожца», делая вид, что сосредоточенно изучает что-то в моторе, хотя мотора там практически не было. Вечером пришла молодежь. Паренек лет двадцати, весь в прыщах, и девушка с огромным бантом. — Батюшка, беда! — затараторил паренек. — Мы с Люсей любим друг друга, а родители против, говорят, молодые еще, учиться надо. Как нам быть? Может, тайно расписаться? А если расписаться, то это уже не грех? А если мы просто жить будем, как брат и сестра и только целоваться, а потом распишемся? Это же грех? Или если по любви, то не грех? Отец Демагогий схватился за голову. Нравственное богословие! Оно учила его о таинстве брака как о единении Христа и Церкви! Но про Люсю с бантом и про то, можно ли «просто жить, пока родители не очухаются», там не было ровным счетом ничего. — Дети мои...

Отец Демагогий, человек непонятного возраста и комплекции, располагающей к размышлениям, обнаружил пропажу. Мир, привычный и уютный, внезапно превратился в акварельный рисунок, где все предметы утратили четкие границы. Очки, верные спутники его пастырского и читательского труда, исчезли. — Господи, Иисусе Христе, помилуй мя, грешнаго... — пробормотал батюшка, шаря рукой по письменному столу, где стопка книг высилась, словно неприступные утесы. Рука нащупала корешок, потом подсвечник, потом чашку с остывшим чаем. Очков не было. Супруга, матушка Анна, уехала на рынок закупаться к постному ужину, так что помощи ждать было неоткуда. Отец Демагогий, подслеповато щурясь, побрел в гостиную. Тень от торшера напоминала дракона, а любимая кошка Чупокабра, развалившаяся на диване, казалась пятнистым монстром неясной природы. — Чтой-то за напасть? — вздохнул священник, садясь в кресло. В голове его, как у человека, привыкшего к чинной последовательности, возникла спасительная мысль: а не прибегнуть ли к молитвенной помощи? Но молитвослов был слишком мелко напечатан, глаза слезились. И тут взгляд его упал на единственную книгу, шрифт которой был крупным и жирным — это был старый Служебник, раскрытый на 50-м псалме. Этот псалом батюшка знал наизусть, но чтобы чтение было чинным, он решил читать именно по книге, водя пальцем по строкам, благо буквы были огромными. — «Помилуй мя, Боже, по велицей милости Твоей...» — начал отец Демагогий, истово всматриваясь в расплывчатые строки. Читал он с выражением, с расстановкой, но день был утомительный, после сытного обеда с сытной картошкой, и кресло было глубоким и мягким. Глаза его слипались сами собой. Голос становился все тише, ритм чтения — все ровнее. «Жертва Богу — дух сокрушен... сердце... сокрушенно... и смиренно... Бог не уничижит...» — бормотание перешло в шепот, а шепот — в мерный храп. Книга скользнула на колени, а голова отца Демагогия упала на грудь. И тут же явились они. В сером, зыбком мареве сна, прямо перед ним, возникли две фигуры. Они были похожи на мелких чиновников из дореволюционной канцелярии: в потертых сюртуках, с бледными, прыщавыми лицами и хитрющими, бегающими глазками. Только из-под пол сюртуков виднелись не штаны, а мохнатые козлиные ноги, да на головах топорщились маленькие, аккуратные рожки. — Ну, здравствуй, батюшка, — елейным голоском пропел один, потирая руки. — Спишь? А мы тут, понимаешь, мимо проходили, слышим — читает кто-то. Дай, думаем, заглянем на огонек. Отец Демагогий во сне отмахнулся было, но рука прошла сквозь беса, как сквозь туман. — Не трудись, — осклабился второй бес. — Мы сейчас на твоей территории, в сновидениях. Тут наша власть. Мы по делу. — По какому еще делу? — спросил батюшка, чувствуя, как в душе закрадывается неприятный холодок. — А по стеклянному, — хитро прищурился первый. — Ты ведь очки ищешь? И для пущей важности псалом читать начал? А читаешь-то неправильно! — Как это неправильно? Я по Служебнику... — возмутился отец Демагогий. — Э, нет! — Второй бес, с козлиной бородкой, вытащил откуда-то огромную конторскую книгу. — Мы тут интонационный анализ провели. Ты, батюшка, почитай-ка текст: «Се бо, во беззакониях зачат есмь, и во гресех роди мя мати моя». Где пауза? Где интонационный всплеск на слове «бо»? Ты его смазал, проглотил! А запятая после «мати моя»? Ты там вообще на одной ноте читаешь! Как же Господь тебе очки укажет, если ты так псалом коверкаешь? Отец Демагогий опешил: — Да какая связь между интонацией в псалме и моими очками? — Обыватель! — фыркнул первый. — Ты думаешь, это магия? Это ж тонкая настройка! Слово Божие — это же вибрация! Ты должен был на слове «беззакониях» взять чуть выше, на «зачат есмь» — сделать драматическое крещендо, тогда бы энергетический посыл достиг Престола, и тебе бы свыше указали: очки на третьей полке шкафа, за киотом. А ты что? «Се бо, се бо»... как семинарист-троечник! — Я десять лет в священном сане! — взревел отец Демагогий, вскакивая с кресла. Но кресло было зыбким, и он провалился куда-то вниз, в еще более глубокий слой сна. Продолжение👇

Отец Демагогий сидел в своем кабинете, заставленном фолиантами святых отцов, трудами по исихазму и монографиями о тонкой грани между сущностью и энергией. Третий монитор, специально приобретенный для трансляций, показывал статистику его нового видео: «Диалектика Абсолюта в свете томистской теологии: компаративный анализ». Глаза отца Демагогия, подсвеченные синевой экрана, были полны той самой экзистенциальной тоски, о которой он так красиво рассуждал в своем прошлогоднем посте «Скорбь ума как путь к Фаворскому свету». Просмотров: 12. Лайков: 3. Из них два - бабушка Зина из церковной лавки (по ошибке, хотела поставить «класс» под рецептом кутьи) и один - он сам, с левого аккаунта «@apologist_v_zakone». Он открыл следующий ролик. «Метафизика всеединства Вл. Соловьева и вызовы постмодерна». Просмотров: 8. Комментарий: «Батюшка, а благословите на ночь Достоевского читать? Или духовное лучше?» - Да какая разница?! - простонал отец Демагогий, хватаясь за голову. - Ты пойми, человек, Достоевский и есть духовное! Это кристаллизация русского религиозного сознания в литературной форме! Это... Он не договорил. Его взгляд упал на соседний канал в рекомендациях. Какой-то парень в рясе, с лицом, лоснящимся от постного масла, показывал зрителям засушенную лапку неизвестного грызуна и вещал: - ...и вот этой лапкой, дорогие мои, сам Серафим Саровский мед в банке утрамбовывал. Кто поставит лайк, тому скину молитву от приворота на стиральный порошок. Просмотров: 200 тысяч. Отец Демагогий нервно заерзал. Он полез в раздел «Вопрос-ответ». Там, под его трехчасовым видео «Понятие «Логос» у Гераклита и Евангелиста Иоанна: преемственность или разрыв?», висел единственный свежий запрос от пользователя «Ирина_57»: «Батюшка Демагогий, здравствуйте! Скажите, пожалуйста, я зашла в храм, а там свечки новые, красные. И я не поняла, какую из них целовать? Ту, которой "Спаси и сохрани" писала, или ту, которой за здравие? А то я перецеловала все подряд, а потом подумала - вдруг это неканонично?» Отец Демагогий закрыл глаза. Перед ним проплыла вся его жизнь. Пять лет блога. Пять лет он объяснял разницу между апофатическим и катафатическим богословием. Пять лет он взывал к разуму паствы, цитируя Климента Александрийского. И ради чего? Чтобы его спросили про правильный порядок целования свечек? - Господи, ну какая разница, какую свечку целовать?! - закричал он в пустоту комнаты. - Они все освящены! Они все символ нашей жертвы! Целуй ту, которая горит ярче, целуй ту, которая дешевле, целуй ту, которой удобнее достать до иконы! Но Ирина_57 ждала ответа. И сотни таких Ирин, которые не смотрели его лекции об экклезиологии, но непременно хотели знать, можно ли собаке давать святую воду (нельзя, но если очень чешется - можно побрызгать) и какой рукой нужно крестить кошку, которая пришла домой. Тут его осенило. Он открыл настройки камеры. «Если не можешь победить идиотизм - возглавь его», - подумал отец Демагогий, чувствуя, как внутри него что-то безвозвратно ломается. Он включил запись, натянул улыбку и заговорил скороговоркой: - Здравствуйте, дорогие! Сегодня не будет скучной метафизики. Отвечаю на животрепещущий вопрос Ирины: КАК ПРАВИЛЬНО ЦЕЛОВАТЬ СВЕЧКУ? Запоминайте. Существует четыре чина целования: полное (когда свечу целуют трижды с земным поклоном), сокращенное (когда свечу целуют один раз, но с крестным знамением), и икономия (когда вы просто говорите свече: «Бог простит», если стесняетесь целовать её прилюдно). Он перевел дух. Глаза его горели безумным огнем первооткрывателя. - А также... а также, поскольку приближается пост, мы обсудим насущную тему: чистота и благочестие в быту. А именно: какой рукой нужно крестить кошку, которая вернулась с улицы домой? Он откашлялся и начал вещать с той же серьезностью, с какой вчера рассказывал об антиномиях в христианской догматике: - Тут, мои дорогие, мнения святых отцов расходятся. Древний патерик учит нас крестить пришедшую кошку десницей (то есть правой рукой), совершая ею осеяющее движение от себя, дабы отогнать от животного возможных бесов, зацепившихся за шерсть на помойке. Продолжение 👇

Отец Демагогий и внезапное миссионерство Отец Демагогий твёрдо решил: современный мир погряз в скверне, и спасать его нужно, не сходя с дивана. А точнее - не сходя с маршрута «Храм - Продуктовый - Аптека». Главным орудием спасения был избран церковнославянский язык. Чтобы неповадно было. Да и сакральность этого языка должна, по разумению батюшки, подтянуть за собой и повышенную воцерковляемость. Началось с мелочей. Зашёл он как-то в автобус, сел на свободное место, а тут женщина с ребёнком стоит. Демагогий поднимает на неё очи и назидательно так: - Почто не глаголеши, жено? Подобает рещи: «Возьми отроча на колени свои», ибо не подобает старцу стояти, младу же седати! Женщина опешила. Ребёнок, услышав слово «отроча», почему-то заплакал. А кондукторша, проходившая мимо, застыла с компостером на изготовку и тихо спросила: - Вы проездной будете являть или как? - Не имам, - гордо ответил отец, протягивая мятую сотню. - Се тебе монета сия, даждь ми билет. Кондукторша, женщина простая, но с юмором, отсчитала сдачу и вслух, для салона, объявила: - Гражданин пожертвовал пять рублей, получил билет и четыре рубля десять копеек сдачи. Благословенного Вам пути! В салоне кто-то хрюкнул. Но главные испытания ждали отца Демагогия в аптеке. Нужно было купить нитроглицерин (для сердца) и активированный уголь (для живота, от поста страдающего). Итак. Рассказываю подробно. Заходит он в аптеку, а там очередь из трёх благообразных старушек и одного нервного мужчины. Подходит батюшка к окошку, кладет рецепт, написанный от руки на сложенном вчетверо листочке, и вещает провизору, девушке Леночке с ярко-розовыми волосами: - Мир ти, отроковица! Имаши ли произволение благое и непренужденное продати зелие свое нитро суть глицериновое? А то у мене сердце ноет, аки зверь в клети. Да уголь поджженный заблаговременно для чрева многострадального? Леночка зависла. Она перебрала в уме весь ассортимент. В голове почему-то возник постер фильма «Форсаж - 16». Некоторые слова были знакомые, поэтому она уточнила на всякий случай: — Вам нитроглицерин и уголь активированный дать? Отец Демагогий обрадованно закивал головой. — Да, отроковица! Врачество возжелал я, его же ради приидох. И не забудь угль животворящий, да очистится чрево моё от скверны. Леночка поняла слово «врачество» - это святое. Пробила. Протягивает пузырёк и коробку угля. Отец Демагогий удовлетворённо кивает и выдает финальное: — Благословенна буди, дщерь! Да не оскудеет рука твоя дающая, и да не будет у тебя в товаре сем просрочка! В очереди старушки зашептались. Одна, самая бойкая, наклонилась к подруге: - Слышь, Зин, он её благословил, чтоб просрочки не было. Давай и мы попросим, чтоб давление не скакало и глаукома утихла? - Ты что, Марья, - зашикала на неё Зина, — батюшка шифруется. Видишь, в гражданском и очки темные нацепил? Не будем его выдавать! Нервный мужчина с биноклем громко, на весь зал, сказал: - А мне, девушка, вот этого же, - он кивнул на отца Демагогия, - но по-русски, будьте любезны. Нитроглицерин и уголь. А то я по-ихнему не разумею, вдруг мне вместо угля епитимью пропишут. Батюшка, услышав такое, обернулся, окинул мужчину строгим взглядом и изрёк: - Не смейся, человече, ибо смех без причины - знак... ну ты понял. - Я не смеюсь, я улыбаюсь, — ответил мужчина. - только не злитесь на меня. А то Вы сейчас скажете что-нибудь по-вашему и всё, гореть мне с гиенами огненными. Отец Демагогий махнул рукой и вышел из аптеки с чувством выполненного долга. Старушки проводили его восхищёнными взглядами, а Леночка, проводив его, нервно хихикнула и закинула в рот таблетку валерианки. Отец Демагогий же, выйдя на улицу, остановился у витрины, поправил куртку и подумал: "Ну вот, ещё пару заблудших душ услышали слово истины. Еще полгодика и народ в храм ломанется, аки серны на водопой!".

Отец Демагогий далеко за полночь сидел над ноутбуком и сонно шлепая пальцами по клавиатуре, сочинял проповедь, которую расскажет в среду на Литургии Преждеосвященных Даров в кафедральном соборе. Проповедь, надо признать, шла очень тяжело, но потихоньку рождалась. Он так виртуозно закрутил покаянную тему, что сам себе позавидовал. «Ибо, возлюбленные, - представляя свое одухотворенное лицо, писал отец Демагогий, — мы подобны пельменю «бабушка Аня!» — тут он сглотнул слюну. Воображаемые прихожане замерли. Отец Демагогий на секунду завис, пошевелил в воздухе пальцами и продолжил: «Да, именно! Оболочка наша - плоть, эфемерная и легко разрываемая, а суть, начинка - душа, сокрытая внутри! И вскипает мир, как кастрюля страстей, и бултыхает нас, грешных, в кипятке житейском, пока не выловит нас Господь шумовкой Своего Промысла!» Кажется, в этот момент он даже прослезится, казалось батюшке. Баба Маня с третьего ряда явно истово закивает, вспомнив, видимо, как вчера пересолила суп. - Господи, прости меня, окаянного, - машинально пробормотал отец Демагогий, задумчиво открыв холодильник. - И вы уж простите, Христа ради, если что не так сказал. Это «вы» относилось ко всем сразу: и к воображаемым прихожанам, чьи лица еще стояли перед глазами, и к мирозданию в целом, и конкретно к пачке пельменей, которые не съели перед началом Сырной Седмицы Водрузив на нос очки для дальнозоркости (в них он казался себе похожим на дореволюционного интеллигента, что было приятно), он потыкал пальцем в замороженную пачку - Вот ты лежишь здесь, - задумчиво произнес батюшка, обращаясь к пачке пельменей. - А в чем твой смысл? Не в том, чтобы просто лежать и принимать форму тарелки. Смысл - в наполнении! Ты должна стать частью меня. Но для этого ты должен пройти через огонь, воду и медные трубы. Вернее, через кипяток, сметану и вот эту вилку, что лежит в мойке. - Он повертел пачку. - А если подумать шире? Мир - это огромный пельмень? Или Пельмень - это маленький мир? В мире есть твердь (тесто), есть вода (бездна), есть мясо (животная суть человека), и есть лук - горечь бытия, которая эту суть пронизывает. И соль… соль завета, да. Без соли - пресно и безблагодатно. Во рту набежала слюна. Отец Демагогий зажмурился. - Простите меня, пельмени, - сказал он пачке. — На Светлой вас съем. И вы, мои мысленные прихожане, простите, что мучаю Вас искушениями. - Надо бы продумать какую другую метафору - размышлял отец Демагогий. - Кого-то из Святых Отцов, надо бы привлечь к этому. Кстати! А в первые века вкушали ли Святые Отцы пельмешки? Аль сухоядением мучались круглый год? - Да что ж такое! - воскликнул батюшка и хлопнул дверкой холодильника. Испугавшись, что разбудил домочадцев, отец Демагогий погасил свет на кухне и выключил ноутбук. - Завтра проповедь напишу. После обеда. Чтоб на пустое брюхо не писать - кивнув себе ободрительно, отец Демагогий пошел спать.

За окном дул легкий февральский ветерок, обмораживая щечки прохожих на своем пути. Впрочем, по календарю это считалось предвестием весны, а значит Великий Пост стоял на пороге. Отец Демагогий, известный в округе своей дотошностью, сидел на кухне, вооружившись очками в роговой оправе и лупой. Перед ним, словно поле боя, была расстелена скатерть, уставленная рядами ярких упаковок печенья. — Ну-с, голубушка, — обращался батюшка к пачке «Юбилейного», — давайте поглядим, что вы там скрываете за своей нарядной обложкой с румяными детьми. Скрупулезно, буква по букве, он водил пальцем по составу. Масло сливочное… Зачеркивает мысленно. Меланж… Стоп. Это что за зверь? Заглянул в смартфон. Оказывается, яйца. Вздыхает. Благословляет пачку и откладывает в стопку «негодное». Следующей была пачка с загадочным названием «К чаю с изюмом». Отец Демагогий прищурился. Маргарин. Пальмовое масло. Усилитель вкуса. Грусть его усиливалась пропорционально чтению. — Господи, — бормотал он, протирая запотевшие стекла, — и что же это делается? В печенье, которое постным называется, сплошная молочная сыворотка да сухое молоко. Куда ни глянь — везде Е-шки да животные жиры. Он взял коробку с овсяным печеньем, на котором огромными буквами было написано «ПОСТНОЕ!». Перевернул. Глаза его пробежали по составу и остановились на строчке: «Содержит следы молока и яичного порошка». — Следы! — воскликнул он, воздевая руку к люстре. — Они оставили следы! Как преступники на месте преступления! Мало того, что само печенье — сплошной химический след, так туда еще и молоко с яйцами с преступными умыслами под покровом ночи прокрались! Битва за чистоту помыслов и желудков была проиграна окончательно и бесповоротно. Гора «негодного» печенья выросла до небес, а в стопке «условно-годного» сиротливо лежала одна-единственная пачка крекеров, в составе которой значились только мука, вода и соль, да и та, судя по вкусу, была техническая. Отец Демагогий тяжело вздохнул, обвел взглядом кухонный «натюрморт» и, подперев щеку рукой, загрустил. Веки его отяжелели, голова склонилась к плечу, и он провалился в сон прямо за столом, среди руин своих гастрономических надежд. И приснилась ему Светлая Седмица. Но не та Светлая Седмица, о которой написано в богослужебных книгах, а какая-то своя, особенная. Солнце светило так, что асфальт плавился, повсюду звучал пасхальный звон, смешанный с ритмичной музыкой из динамиков, и пахло шашлыком. Отец Демагогий, облаченный в легкую рясу, шел по центральной улице, которая почему-то называлась «Проспект Гастрономической Вседозволенности». Навстречу ему плыли прихожане. Матушка Анна несла на подносе кулич размером с небольшой холодильник, а дьякон Андрей катил перед собой тележку, полную крашеных яиц, и громогласно распевал: «Приидите пиво пием, и колбаски отведаем!». Вдруг из-за угла выехал грузовик с цистерной, на боку которой было выведено: «Молоко. Бесплатно. Для всех». Народ с радостными криками бросился к нему, подставляя кто кружку, кто ведро, а кто и просто сложенные лодочкой ладони. — Батюшка! — закричали ему. — Идите скорее! Молоко из Иерусалима раздают! Отец Демагогий хотел было возмутиться, вспомнить про умеренность и благоразумие, но язык не слушался. Рот сам собой расплылся в блаженной улыбке. Он подошел к ларьку с вывеской «Хлеб да соль», а там вместо привычных просфор продавали сдобные булки с маком, политые сахарной глазурью. Продавец, блаженный Василий (это было написано на бейджике), подмигнул ему и сунула в руку круассан с начинкой из свиного фарша. — Кушайте, батюшка, не бойтесь! Седмица-то Сплошная! — пропел он. — У нас тут весь год — Сплошная! Он пошел дальше, жуя круассан, и заметил, что на всех столах, выставленных прямо на улицу, вместо постного масла стояли миски с растопленным сливочным, а вместо чая — огромные самовары с какао. Вдруг разверзлись хляби небесные, но вместо дождя с неба посыпался сахарный песок и разноцветная кондитерская посыпка. Дети ловили ее ртами, а взрослые расстилали платки, чтобы собрать побольше. И тут наступила кульминация. (Продолжение в комментариях)

Отец Демагогий взглянул на календарь и его сердце начало биться неровно. Ладони вспотели и дышать стало тяжело. В ентом календаре показывали невообразимый ужас. Сегодня наступила среда. А завтра был четверг - последний скоромный день перед Рождественским постом. Настроение у батюшки пропало, вместе с желанием бурной деятельности. Отец заварил себе чая, сел за стол и задумчиво откусив печенюшку, закручинился. Намедни он пересмотрел английского сериала, набив себе оскомину завистью героям, носившим прекрасные длинные пальто из английской шерсти, о которых батюшке даже мечтать было страшно. Раздражение по отношению к англо-саксам осталось где-то глубоко в сердце. Мысли были хаотичные, но потихоньку выстроились в логическую печальную цепочку, с лучиком надежды и патриотичности. «Слава Богу, что пост придумали греки, а не британцы. Как хорошо, что устав поста создавали не британские кулинары, иначе мы бы сейчас соблюдали «мандариновый пост перед Новым Годом» - самый строгий в году, когда нельзя ничего, кроме варёной брюквы и парового пудинга. А вот греки - народ мудрый. Они всё устроили с той средиземноморской рассудительностью, которая делает подвиг возможным, а не невыносимым. Вместо тотального запрета на радость - благословение на вино и елей в некоторые дни. Вместо сырой квашеной репы - чечевица с луком, баклажаны на гриле и хлеб с оливковым маслом и много-много морских гадов с маслинами, а вместо мерзкой овсянки - жареная картошечка с бочковыми огурчиками . Это аскетика, но аскетика со вкусом, где даже в самоограничении есть место для благодарности творению. И самое главное, мы смиряем себя самих, а не свободолюбивых ирландцев. Мы сокрушаемся над собственными прегрешениями, заедая это краюшкой хлеба, обжаренной на сковородке и слегка помазанной долькой чесночной головки, а не возвышаемся над Дублином, попивая мерзкий чаёк в 17:00, оттопырив чванливо мизинчик и нижнюю губу. Спасибо эллинам за их священную практичность и чувство прекрасного.» Настроение у батюшки улучшилось и он, открыв банку консервированного горошка, с огромным наслаждением выпил маринада от этого самого горошка. «То ли дело мы, славяне! Имеем связь духовную и гастрономическую с Богом любимыми греками!» - подумалось отцу Демагогию

Отец Демагогий стоял в очереди на кассу в небольшом магазинчике. Продавец был неспешный юноша, у которого постоянно что-то не «пробивалось» и он бегал уточнять, как это сделать. Батюшка попытался-было возмутиться, но потом понял, что ничего не изменится и решил погрузиться в думы о наболевшем, о древнегреческой философии. «Вот Аристотель с его «золотой серединой». Это он, наверное, про начинку в пирожках говорил: чтоб в пирожке было не одна капуста, но и не чистый фарш, а идеальный баланс. А его «энтелехия», осуществлённость цели? Это когда тебе наконец вручают этот горячий, румяный треугольник, и он именно такой, как мечталось. Высшая форма пирожка. Да, пирожки должны быть треугольными. Эчпочмак! Даже слово прекрасно и ярко! Сократ с его «познай самого себя». Сидишь, смотришь на витрину и допрашиваешь свою душу: «Чего я по-настоящему хочу? С мясом или с картошкой? А может, с яйцом и луком?». И истина рождается в муках выбора. А его яд цикуты… Это, наверное, если съесть пирожок, которым кормят в трапезной собора в пятницу во время Рождественского поста. Платон и его мир идей. Где-то там, в занебесной пельменной, существует эйдос идеального пельменя — с тончайшим тестом, сочной начинкой и идеальным соотношением свинины и говядины. А мы здесь лишь вырабатываем изжогу от его бледных подобий из супермаркета. И этот его философ-правитель… Самый мудрый правитель — это бабушка, которая лепит их на всю семью, потому что знает истину в пропорциях. Диоген в своей бочке. Самый аскетичный. Ему бы и чебурек в одну руку — и всё, счастье достигнуто. Ходил бы с ним по рынку днём с фонарём, ища честного повара. Его «отойди, ты заслоняешь мне солнце» — это чистой воды реакция на того, кто встал между тобой и лотком с горячими беляшами. Эпикур, звавший к удовольствию через умеренность. Вот сидишь и думаешь: «Один пончик с вареньем — наслаждение. Два — уже беспокойство о талии. Три — страдание». Высшая мудрость — остановиться на первом, достигнув атараксии, душевного покоя. Но где она, эта пресловутая воля, когда рука сама тянется за вторым? Гераклит с его «всё течёт». Особенно актуально для тарелки борща, куда ты уже положил сметану. Попробуй вернись к первому, «несметанному» состоянию! Нельзя. И щи, которые ты ел в детстве у бабушки, уже не те, да и ты сам не тот. Только запах лаврового листа из кухни всё тот же — вечное сияние чистого разума... В общем, умны они были, спору нет. Но, по-моему, главный философский прорыв нашего народа — это не «бытие определяет сознание», а осознание того, что после щей с пирогом мир воспринимается гораздо добрее и основательнее. А истинная добродетель — это умение молча доедать последнюю ложку пустой гречки, рядом с четырехлетним сыном, который ест буржуйские наггетсы, думая о вечном…» «- Мужчина! Хватит есть хлеб! Вы за него ещё не заплатили!» - вырвал из философских размышлений громкий голос кассира. Отец Демагогий встрепенулся, быстро дожевал горбушку черного хлеба и извинился. Шел четвертый день Рождественского поста…