Ника Шелби | Авторские рассказы

Если бы мне кто-нибудь лет десять назад сказал, что я буду вручать свою зарплату жене, да ещё и под строгим присмотром тёщи — рассмеялся бы в лицо. А сейчас вот стою перед кухонным столом, как школьник на поклоне у завуча, и пересчитываю купюры. Сосчитать-то несложно, другое дело — кому именно ты их отдаёшь. Мария Сергеевна сидела во главе стола, крест-накрест скрестив руки на переднике. Её голос — твёрдый, без единого сомнения, как будто она читает приговор. — Андрей, не вижу ничего сложного: зарплату, как придёт, всю отдаёшь Светлане...

Когда я в очередной раз протирала пыль в углу гостиной и взгляд мой наткнулся на глухо стоящий под кружевной салфеткой проигрыватель, что-то щёлкнуло внутри — точно пружина в старых часах. То самое щёлканье памяти, когда всплывают бабушкины котлеты по воскресеньям, морозный воздух январских каникул и папины пальцы, ловко перекладывающие виниловую пластинку с Муслимом Магомаевым… Странно — вся моя юность, вся лёгкая и сложная жизнь десятилетиями укладывалась на этих чёрных блинах, что пылились без дела уже много лет...

В этот раз я приехал к маме не на праздник и не по великой необходимости, а скорее будто по долгу: через силу, с внутренним сопротивлением и тем самым странным чувством, когда навязчивую тревогу перебивает обязательность. На улице звенела весна, но мне до неё, если честно, не было дела — последние месяцы жизнь устроила мне целый ливень, а не солнечный дождик: и с работой беда, и в личной жизни сплошной штиль. Получив накануне СМСку от мамы с дежурным: «Когда тебя ждать?», я долго не отвечал, а потом, будто нехотя, написал: «Буду в субботу»...

Коридор, который в былые годы напоминал проходное место счастья, теперь стал кладовой истории. Запах пыли, картон, стянутый жёлтой лентой, обрывки с подписями на коробках: «разное», «посуда», «Анины игрушки», «книги». Всё это куполообразным навалом сгрудилось вдоль стены. Я прохожу мимо них каждое утро, как охранник музея ушедшей жизни, — и не могу решиться заглянуть внутрь. Коробки взяли в аптеке — большие, синие, с потёртыми боками, на многих осталось что-то вроде лечебных этикеток: «только по рецепту»...

Когда я вцепилась в руль машины возле старого, выгоревшего от солнца домика — того самого, который отец упрямо называл нашим семейным гнёздышком, — под ложечкой сосало так, будто снова возвращаюсь не взрослой женщиной, а маленькой Маринкой с торчащими косичками. Дорога сплелась в клубок из прошлых воспоминаний: колючие взгляды за столом, тяжёлое отцовское молчание, запах смородиновых листьев, смешанный с холодом недосказанности. В этот раз я приезжала не на день и не на праздник, а просто потому, что больше откладывать нельзя...

В кладовой пахло прошлым летом — сладкой вялостью слив, чуть застарелой пылью и стеклом, аккуратно уставленным по полкам. Я всегда любила этот запах, но этой зимой еле переносила одну только мысль — зайти туда за чем-нибудь к чаю. Особенно за вареньем с бирюзовой, кривоватой этикеткой: «СЛИВА 23. ВАРИЛИ ВДВОЁМ». Строчка косилась на меня, будто нарочно дразня: ну, какого чёрта не открываешь, чего боишься? Я и сама не знала, что ответить этим молчаливым банкам. Просто сердце замирало каждый раз, когда взгляд цеплялся за них, и почему-то по спине пробегал холодок...

В квартире пахло бабушкиным вареньем — в этом было что-то неуловимо печальное, будто сама атмосфера цеплялась за следы прежней жизни, не желая отпускать. Даже запахи здесь были упрямыми: закваска на подоконнике, еле слышный аромат от выцветших занавесок, едва уловимая свежесть чистого белья. Всё осталось так, как при жизни мамы. Чужая чашка на столе казалась здесь почти оскорблением. Надежда разложила на скатерти тарелки — всё как раньше, праздничная сервировка, только, увы… теперь не праздник....

Настоящая весна всегда пахнет сырым чердаком. Кто бы что ни говорил про подснежники и пенье скворцов, а у меня — вот она: стелется по ковру солнечный луч, а ты встаёшь на табуретку и достаёшь потёртую коробку, где захоронены чужие и свои тайны, и сердце замирает… Странное дело — всю жизнь живёшь с собой, а какие-то коробки не открывала годами, будто боишься: вскроешь — и прошлое навалится, дышать не даст. В этот раз начала я, как всегда весной, с разбора бумаг. Отпечатки прошлых вёсен — комки чеков, пожелтевшие фотографии, какие-то квитанции времён ещё первой прописки...

Квартира встретила меня тишиной — той особенной, густой тишиной, которая бывает только в пустых помещениях. Не просто тихо, а именно пусто. Звук моих каблуков по паркету отдавался странным металлическим эхом, словно я шла по дну высохшего бассейна. И этот звук был единственным, что нарушало мёртвую тишину моего бывшего дома. Солнечный свет падал через незашторенные окна прямоугольниками на пол, высвечивая пыльные разводы там, где раньше стояла мебель. Вот здесь был диван — тот самый, кожаный, цвета тёмного шоколада, который мы с Андреем выбирали три часа в салоне, споря о цвете...

— Мама, папа опять не отвечает на мои сообщения, — сказала Лена, откидываясь на спинку больничного кресла. Я молча поправила одеяло на её ногах. Тёплый, чуть потрёпанный плед — как символ чего-то нового и важного… Моя дочь. Ей всего-то тридцать два, и вот — мама. А я? Я — бабушка. Я всё ещё не верила этим словам. Должен бы быть праздник, правда? Самый счастливый день в жизни: долгожданное «Ура!», слёзы радости и звон бокалов… Но вместо этого мы сидели на больничной кровати, будто в ожидании приговора...

— Папа, ты сегодня какой-то... странный, — заметила Наталья, наблюдая, как отец насвистывает что-то, складывая покупки в холодильник. Я даже не сразу понял, о чём она. Ну насвистываю, и что? Разве это преступление? А потом до меня дошло — действительно, когда я в последний раз что-то напевал? Наверное, лет пять назад, ещё при Лидочке... А всё началось неделю назад на рынке. Обычный четверг, обычные покупки. Стою у прилавка с картошкой, выбираю, когда вижу — женщина рядом пытается поднять здоровенную авоську...

— Валя, ужин готов? — крикнул муж из гостиной, не отрываясь от телевизора. Я молча помешала борщ и глянула на часы. Семь вечера. Обычное время для обычного вопроса. Сорок лет замужества, и Павел ни разу не спросил: «Может, тебе помочь?» Только: «Готов ли ужин?» — Через пять минут! — отозвалась я, как всегда. В прихожей загремели ключи — это Ирина с внуками. Моя дочка, успешный менеджер, которая считает, что бабушка создана исключительно для того, чтобы нянчить её детей, пока она «строит карьеру»...