Байки под кофеёк

Первые месяцы в пустыне я была глухонемой. Я слышала слова - приветствия, пояснения Салима, смех детей - и видела действия: как разводят огонь, как доят верблюдицу, как складывают шатёр. Но между словами и действиями зияла пропасть, наполненная чем-то невидимым, но плотным, как предрассветный туман в низинах. Я улавливала лишь общий смысл, как человек, наблюдающий за танцем через толстое матовое стекло: видит движение, но не чувствует ни ритма, ни страсти, ни скрытого послания в изгибе руки. Мой прорыв начался с тишины...

Предчувствие висело в воздухе с самого утра. Солнце взошло не золотым, а каким-то грязно-медовым, сквозь лёгкую, невесть откуда взявшуюся дымку. Верблюды вели себя беспокойно, переступая с ноги на ногу и издавая глухие, тревожные булькающие звуки. Даже Ягода, обычно равнодушная к таким вещам, не отходила от шатра, тычась мордой мне в спину. Салим, выйдя из своего жилища, долго нюхал воздух, словно пробуя его на вкус, а потом посмотрел на запад, где небо уже начало терять свою чистую синеву, окрашиваясь в блеклый охристый цвет...

: У Салима было много шрамов. Легкая серебристая полоска на скуле - от ветки в давней погоне за сбежавшим верблюжонком. Грубый след от ожога на левом предплечье - память о перевернувшемся чайнике в юности. Были и ещё, ведь сама жизнь в пустыне постоянно оставляет следы не только в сердце. Но был один шрам, который он не показывал. Он его прятал. Не в прямом смысле - он был всегда виден, когда Салим, сняв дишдашу, работал под палящим солнцем. Длинный, неровный, будто молния, застывшая на смуглой коже, тянувшийся от правой ключицы вниз, почти до самого сердца...

Свадьбу в стойбище можно услышать за три дня. Сначала - как гулкий топот верблюжьих копыт по особым, звонким камням у перевала: это скачут гонцы, разносящие приглашения по дальним стойбищам. Потом - как нарастающий гул голосов и звон посуды: съезжаются родственники, и женщины, смеясь и перебивая друг друга, сбивают в огромных чанах масло для праздничных лепёшек, а мужчины режут баранов, и сладковато-пряный запах жареного мяса смешивается с дымом десятков новых костров. А в сам день свадьбы её можно почувствовать - кожей, как вибрацию самой земли...

Оно пришло неожиданно, как удар камня по стеклянному куполу моего нового мира. Конверт из плотной бумаги, привезённый кем-то из дальних родственников, побывавших в Каире. В нём лежало не письмо, а сгусток иной реальности. Отчёт юриста. Сухие, жестокие строки о разделе имущества после развода, о долгах, о необходимости личного присутствия для подписания бумаг. И фотография - наша старая, довоенная (как я уже мысленно называла ту жизнь) дача под снегом. Её нужно было продать. Или вкладываться в ремонт...