Байки под кофеёк

Первые месяцы в пустыне я была глухонемой. Я слышала слова - приветствия, пояснения Салима, смех детей - и видела действия: как разводят огонь, как доят верблюдицу, как складывают шатёр. Но между словами и действиями зияла пропасть, наполненная чем-то невидимым, но плотным, как предрассветный туман в низинах. Я улавливала лишь общий смысл, как человек, наблюдающий за танцем через толстое матовое стекло: видит движение, но не чувствует ни ритма, ни страсти, ни скрытого послания в изгибе руки. Мой прорыв начался с тишины...

Предчувствие висело в воздухе с самого утра. Солнце взошло не золотым, а каким-то грязно-медовым, сквозь лёгкую, невесть откуда взявшуюся дымку. Верблюды вели себя беспокойно, переступая с ноги на ногу и издавая глухие, тревожные булькающие звуки. Даже Ягода, обычно равнодушная к таким вещам, не отходила от шатра, тычась мордой мне в спину. Салим, выйдя из своего жилища, долго нюхал воздух, словно пробуя его на вкус, а потом посмотрел на запад, где небо уже начало терять свою чистую синеву, окрашиваясь в блеклый охристый цвет...

: У Салима было много шрамов. Легкая серебристая полоска на скуле - от ветки в давней погоне за сбежавшим верблюжонком. Грубый след от ожога на левом предплечье - память о перевернувшемся чайнике в юности. Были и ещё, ведь сама жизнь в пустыне постоянно оставляет следы не только в сердце. Но был один шрам, который он не показывал. Он его прятал. Не в прямом смысле - он был всегда виден, когда Салим, сняв дишдашу, работал под палящим солнцем. Длинный, неровный, будто молния, застывшая на смуглой коже, тянувшийся от правой ключицы вниз, почти до самого сердца...

Свадьбу в стойбище можно услышать за три дня. Сначала - как гулкий топот верблюжьих копыт по особым, звонким камням у перевала: это скачут гонцы, разносящие приглашения по дальним стойбищам. Потом - как нарастающий гул голосов и звон посуды: съезжаются родственники, и женщины, смеясь и перебивая друг друга, сбивают в огромных чанах масло для праздничных лепёшек, а мужчины режут баранов, и сладковато-пряный запах жареного мяса смешивается с дымом десятков новых костров. А в сам день свадьбы её можно почувствовать - кожей, как вибрацию самой земли...

Оно пришло неожиданно, как удар камня по стеклянному куполу моего нового мира. Конверт из плотной бумаги, привезённый кем-то из дальних родственников, побывавших в Каире. В нём лежало не письмо, а сгусток иной реальности. Отчёт юриста. Сухие, жестокие строки о разделе имущества после развода, о долгах, о необходимости личного присутствия для подписания бумаг. И фотография - наша старая, довоенная (как я уже мысленно называла ту жизнь) дача под снегом. Её нужно было продать. Или вкладываться в ремонт...

Это началось не с драмы, а с тишины. Ягода, моя тень, мой пушистый советчик и безотказный компаньон во всех приключениях, не пришла будить меня на рассвете своим настойчивым боданием в бок. Вместо этого я нашла её лежащей за шатром, в тени разложенного бурдюка. Она не жевала. Не блеяла. Её большие, умные глаза с вертикальными зрачками были полуприкрыты, а дыхание - поверхностным и частым. Когда я прикоснулась к её боку, кожа под шерстью была сухой и горячей, как раскалённый на солнце камень. Внутри у меня всё оборвалось...

Тот день начался с предательства. Предательства моего собственного мозга. Мы с Ягодой отправились на ближние скалы, где, по словам Салима, цвёл особый, горный чабрец - «чтобы коза стала умнее». Я нашла эти мелкие лиловые цветы, наполнявшие воздух медово-горьким ароматом, набрала полный подол и, увлечённая, прошла дальше по ущелью, чем планировала. А когда решила вернуться, поняла страшную вещь: я не помнила, с какой стороны пришла! Все скалы были на одно лицо - выщербленные, жёлто-коричневые, безликие...

Слухи о заброшенном оазисе ходили давно. Его называли «Вади аль-Хая», что можно перевести и как «Долина жизни», и, с некоторой иронией, как «Долина змей». Старики в стойбище говорили о нём неохотно, короткими, обрывистыми фразами. «Там были сады», - бормотал один. «Там пропала вода», - добавлял другой, избегая встречи глазами. А самый древний дед, кожа которого напоминала пергамент, однажды за ужином, глядя на пламя костра, произнёс загадочную фразу: «Там осталась тень. Она не ушла с людьми». Эти слова засели мне в голову колючкой...

Амир был не просто верблюдом. Он был символом, легендой и, как поговаривали в стойбище, большим привередой. Салим любил его с той тихой, безнадёжной страстью, с какой коллекционер любит свою самую редкую, самую капризную вазу. Амир был силён, как самум, строен, как молодая пальма, и умён настолько, что мог отличить Салима по запаху за пятьдесят метров. Но был у него один фатальный недостаток, о котором в стойбище говорили шёпотом, с сочувственным покачиванием голов: Амиру стукнуло девять лет, а он всё ещё был холост...

Пустыня ночью похожа на чёрный океан, а днём - на раскалённую сковороду. Это я знала. Ледяной мрак и зияющее пекло. Но была одна, особенная ночь, которую я ждала с таким же нетерпением, как ребёнок ждёт дня рождения. Бедуины называют её «Лейлят ан-нуджум аль-мунхарира» - «Ночь падающих звёзд». «Всевышний раз в год открывает небесные врата, чтобы наполнить Млечный Путь свежей водой, а самые любопытные звёзды заглядывают внутрь, теряют равновесие и падают. Поэтому, - говорил Селим, подмигивая, - в...

Тот колодец не был на картах. Да и колодцем-то его можно было назвать с большой натяжкой - просто глубокая, ссохшаяся трещина в скальном плато, о которую спотыкались козы. Но Салим водил меня к нему дважды. В первый раз - чтобы показать, как выглядит «мёртвая вода»: его каменное горло пахло пылью и пустотой. Второй раз - в тот знойный, неподвижный день, когда ветер замер, будто затаив дыхание, а последний запас воды в бурдюках испарился буквально на глазах. «Жажда - умный учитель, - хрипло сказал Салим, глядя на бездонную черноту шахты...

Всё началось с тишины. Вернее, с моего провала в неё. После первых недель в пустыне, когда восторг от экзотики стал потихоньку спадать, я поняла, что ничего не слышу. Нет, физически-то шумы были: Ягода жевала что-то за углом шатра, ветер гудел в натянутых верёвках, изредка доносился далёкий крик осла. Но это был просто фон, белый шум. Я жила в пустыне, как глухая, и даже не подозревала об этом. Моим прозрением стал один почти курьёзный случай. Я сидела на коврике, пытаясь дочитать страницу в книге, а Салим в десяти шагах от меня спокойно собирал свои вещи...