Новые Маски

Эмма Харрис проснулась в 7:43 утра с ощущением, что всё хорошо. Это было её первой ошибкой. Дэниел, как обычно, уже ушёл — его половина кровати была аккуратно застелена, на тумбочке стояла недопитая кружка кофе, которую он забывал каждое утро уже четыре года подряд. Эмма смотрела на эту кружку с нежностью. Иногда она думала, что это его способ сказать «я люблю тебя» — оставить ей что-то убирать. Она потянулась, зевнула и пошла в ванную. Зубная щётка стояла не там. Эмма уставилась на неё секунд десять...

Джессика Макалистер из городка Абвилль, что в приходе Вермилион, штат Луизиана, была гордостью местного отделения «Союза Свободных Женщин Байю» — организации, которая собиралась по четвергам в прачечной миссис Будро и обсуждала патриархат под мерный гул центрифуг. Джессика была выбрана для исторической миссии «Селеста-7» — первого одиночного женского полёта на Луну продолжительностью в сорок два дня. NASA радовалось. Союз ликовал. Местная газета напечатала её портрет на первой полосе рядом с объявлением о распродаже крокодильих сапог...

Дверь ванной была закрыта уже сорок минут. Холмс посмотрел на часы. Часы посмотрели на Холмса. Между ними состоялся короткий и неприятный диалог без слов. — Ватсон. — Да? — Миссис Хадсон. — Что миссис Хадсон? — Не выходит. Ватсон отложил газету. Газета была вчерашней — из тех, которые читают не ради новостей, а ради присутствия в руке чего-то прямоугольного. — Может, моется. — Сорок две минуты, Ватсон. — Тщательно моется. Холмс встал. Сел. Снова встал. В кресле, в котором он провёл большую часть последних шестнадцати лет, осталась вмятина — точная, как подпись...

Родион Романович Раскольников летел в Сан-Франциско эконом-классом, потому что бизнес-класс противоречил его представлениям о морали, а первый класс — о бюджете. Топор лежал в багаже, аккуратно завёрнутый в свитер бабушки (не той), с биркой «сувенир ручной работы, Россия». На таможне в Сан-Франциско досматривающий офицер посмотрел на топор, посмотрел на Раскольникова, посмотрел обратно на топор. — Декоративный, — сказал Раскольников на своём английском, который был похож на английский так же, как фанера похожа на дуб...

Кэндзи Мацумото был последним самураем Японии. Это звучало бы гордо, если бы не причина, по которой он им стал. Все остальные самураи умерли своей смертью — в среднем возрасте, от давления, диабета и переработки, как нормальные японские мужчины. Кэндзи пережил их всех, потому что вёл здоровый образ жизни, не курил и ложился спать в десять. Теперь ему было семьдесят два, он был последним, и это создавало определённые обязательства. Обязательства назывались сэппуку. Причина была следующая: в марте Кэндзи поставил не ту печать на документе муниципального архива...

Деду Рэю Бакстеру было шестьдесят восемь лет, больная спина, три нереализованные мечты и один огород на заднем дворе дома в пригороде Нэшвилла. Каждую весну он сажал что-нибудь, и каждую осень Бабка — Дорис — убирала урожай в погреб, не сказав ни слова благодарности. В этом году Дед решил посадить репу. — Репу? — переспросила Дорис, не отрываясь от любимого сериала. — Репу, — подтвердил Дед с видом человека, которому нечего терять. — Кто вообще в наше время ест репу? — Я буду есть репу. Дорис хотела что-то добавить, но промолчала...

Астероид Гектор-9 был размером с торговый центр и летел прямо в Северную Дакоту — что, по мнению большинства жителей Северной Дакоты, являлось серьёзным поводом для беспокойства. На его поверхности стояли двое в скафандрах. Один — Боб Харрис, пятидесяти двух лет, буровой инженер, отец невесты. Второй — Кайл Бреннан, двадцати восьми лет, тоже буровой инженер, но моложе, с более белыми зубами и лучшим пенсионным планом. Жених. Они установили заряд. Заряд работал. Всё шло по плану. Оставалась одна деталь: кто нажмёт кнопку вручную...

Микки пришёл в семь утра. Рокки в семь утра спал. Рокки в семь утра всегда спал — он считал, что великие бойцы должны беречь силы, и эта философия распространялась у него на период с десяти вечера до примерно полудня. Микки барабанил в дверь кулаком — тем самым кулаком, который в своё время останавливал людей на ринге, а теперь останавливал Рокки от сна. — Рокки! Открывай! Дело есть! — Микки, — донеслось из-за двери, — я заболел. — Ты вчера был здоров. — Это быстрая болезнь. Молниеносная. Врачи говорят, редкий случай...

Отчаявшийся Агент Митчелл отправляется по следу в американский лес и вынужден обратиться за консультацией к доктору Ганнибалу Лектору. Специальный агент Митчелл смотрел на доску. Доска смотрела на Митчелла. Они не любили друг друга, но работали вместе — как большинство американских браков. После дела с колобком Митчелла перевели в отдел поведенческого анализа. Официально это называлось «горизонтальная ротация с расширением компетенций». Неофициально — все в здании понимали, что человека, написавшего...

Старик сказал: — Мать, испеки колобок. Старуха посмотрела на него поверх очков — тем взглядом, который за сорок три года брака она отточила до состояния хирургического инструмента. — Из чего? — Поскреби по сусекам. — Боб, — сказала она. — Я не знаю, что такое сусеки, ты не знаешь, что такое сусеки, и в нашем доме их никогда не было. — По шкафам посмотри. На антресолях. В том ящике, где всякое. Старуха вздохнула тем вздохом, который означал: я это сделаю, но мы оба будем помнить, что я это сделала...

Жили-были старик со старухой. Звали его Эд, её — Барб. Жили они в трейлере на окраине Огайо, там, где асфальт заканчивается и начинается та самая Америка, про которую никто не снимает кино, зато все о ней говорят на выборах. Пенсия — восемьсот долларов в месяц. Кабельное — пятьдесят девять девяносто девять. Оставалось на курицу. Курицу звали Ряба. Не спрашивайте, почему. Эд посмотрел как-то ночью русский канал на ютубе и что-то там у него защемило — то ли сердце, то ли что пониже. Ряба была птицей без амбиций и без стратегии...

Радомир Громобой проснулся раньше всех. Это было плохим знаком — богатыри перед боем обычно спят как убитые, демонстрируя презрение к смерти. Радомир же не спал вовсе, лежал на спине и разглядывал дырку в пологе шатра с таким вниманием, словно именно там скрывался ответ на все вопросы мироздания. Снаружи рассветало над рекой Сежей. Туман стелился по лугу с ленивым достоинством человека, которому некуда торопиться. Где-то в монгольском лагере уже негромко били барабаны — методично, без злобы, как плотник вколачивает гвозди в крышку гроба...