Авторские рассказы, стихи, книги, песни | Елена Неделько

Снег в Карелии ложится не так, как в городе. В Питере он сразу становится грязью под колесами машин и химическими разводами на ботинках. Здесь же он падает на абсолютную тишину. Утром я просыпаюсь от того, что в комнате стало непривычно светло. Белизна за окном режет глаза. Весь мир — сосны, крыльцо, старая поленница, которую мы вчера едва успели сложить под навес, — укрыт плотным, пушистым одеялом толщиной в ладонь. Температура внутри дома упала градусов до пятнадцати. Печка остыла, и теперь из щелей в полу тянет могильным холодом...

Мы возвращаемся в дом только тогда, когда ветер начинает швырять в лицо колючую ледяную крупу. Осень на севере наступает внезапно — еще час назад небо было свинцово-серым, а сейчас оно затянулось темно-фиолетовой пеленой, предвещающей первый настоящий снег. В доме пахнет остывшим пеплом и тревогой. Мои слова там, на камне, повисли между нами тяжелым стальным тросом. Я ждала спора. Ждала, что он снова начнет давить своим мужским превосходством, отчитывать меня за романтизацию бандитских погонь. Но Егор молчал всю дорогу до крыльца...

Утро пахнет грехом. Я просыпаюсь не от будильника, а от того, что луч солнца бьет прямо в глаза сквозь мутное стекло веранды. Мои щеки горят, но не от жара печи. От стыда. И от счастья. Счастье — это тоже своего рода лихорадка, оно пульсирует под кожей, заставляя вспоминать каждую секунду прошлой ночи: скрип старого стола, вкус соли на его шее, то, как он шептал мое имя, когда мир рассыпался на атомы. Мое тело помнит всё. Помнит тяжесть его рук, твердость кирпичного уступа, к которому прижималась поясница, и ту первобытную дрожь, которая до сих пор живет где-то в кончиках пальцев...

Кирпич обжигал даже сквозь плотные джинсы. Я инстинктивно попыталась отползти назад, упершись ладонями в горячее дерево изголовья, но Егор шагнул следом, мгновенно сократив дистанцию. В полумраке единственной свечи его лицо казалось высеченным из камня — резкие тени скул, напряженная линия челюсти и глаза, которые больше не смеялись. В них плескалось что-то темное, густое и абсолютно серьезное. — Ты сбегаешь? — тихо спросил он. Голос вибрировал на низких частотах, заставляя воздух в комнате потрескивать статикой...

День тянется в деревне, как загустевший мед. Здесь нет часов с девяти до шести, есть только положение солнца и урчание желудка. После визита к бабе Зине мы вернулись в дом, который теперь пах не нежилой сыростью, а домом: жареной картошкой с луком, заваренным чаем и мужчиной. Этот мужской запах — смесь разогретой кожи, табака (Егор нашел на чердаке старую жестяную коробку с «Беломором» и одну папиросу торжественно выкурил у крыльца) и чего-то дикого, лесного — въедался в мои легкие намертво. Я пыталась сопротивляться ему, но тело сдалось еще утром, когда он колол дрова...