— Я женюсь. Шестого июня. Отец сказал это, не разуваясь. Восьмое марта, воскресенье, муж с утра уехал на дачу к приятелю, а я резала хлеб и вышла в прихожую с ножом в руке. Так и стояла. В другой руке он держал пакет мандаринов. Ему семьдесят четыре, он высокий и сутулый, пиджак висит на плечах с прошлой зимы. Подбородок выбрит до красноты, на шее порез заклеен клочком бумаги. Он всегда так бреется, когда идёт в поликлинику или на кладбище. — Папа, раздевайся, суп есть. — Я на минуту. Я положила нож на полку для обуви и только потом заметила, куда...
Не при детях
Два года я копила на юбилей свадьбы, а когда сестра объявила на нём помолвку, муж сказал: «Радость у человека»
Сестра постучала вилкой по бокалу, когда официантка уносила тарелки из-под горячего. В ту субботу, тринадцатого июня, мы с мужем отмечали тридцать лет свадьбы. Я как раз встала сказать гостям спасибо. — Сядь на минутку, — Ольга улыбнулась мне красной помадой. — Я быстро. Младшая сестра всю жизнь любит, чтобы её было слышно. На ней было зелёное платье и по кольцу на каждом пальце, кольца звякали о стекло. Рядом сидел Виктор, мужчина под шестьдесят: седой ёжик, тяжёлые руки с тёмными ногтями. Я увидела его впервые час назад, в дверях кафе...
На своём юбилее свекровь при гостях назвала меня именем первой жены сына, и я потребовала сказать моё имя при всех
— Илона, у тебя хлеб есть? Мой зачерствел. Свекровь стояла в моих дверях второго января, в байковом халате в мелкий цветок, с пустой тарелкой в руке. По краю тарелки застыл жир: вчера я носила ей вниз холодец. Через два месяца с небольшим ей семьдесят пять, стрижка у неё короткая, пальцы с распухшими косточками, а палку она берёт только на улицу. — Ольга Прокофьевна, — сказала я. — Меня зовут Лара. — Чего? — Она повернулась к лифту, будто оттуда кто-то окликнул. Я сунула ей в пакет полбатона. Она взяла, посмотрела на мои тапки и вызвала лифт...
Когда муж привёл меня знакомиться с роднёй, справа от него уже сидела одноклассница. Сорок лет она сидит там же.
— Хозяйка, хрен в холодильнике, на нижней полке, — сказала Генриетта, не вставая. — Влад без хрена к холодцу не притронется. Было Восьмое марта, воскресенье. Я стояла в дверях с противнем, а она сидела справа от моего мужа, на стуле, который в нашем доме все считают его правым, и смотрела на меня снизу вверх приветливо, как на официантку, которая хорошо себя показала. Хрен я на стол не ставила: у Влада с зимы желудок. Но Генриетта знала, на какой он полке. Влад сидел и ждал. Не встал сам, не сказал «сиди, я принесу»...
Внучка при всей родне сказала, что с другой бабушкой интереснее, а я смеялась со всеми, и по спине пошёл холод
— С бабой Алей интереснее. Варя сказала это громко, в паузу между разговорами. Ей семь, передний зуб вырос большой и криво, и слова у неё выходят с присвистом. Я в ту секунду несла через комнату второй пирог, с мясом, на вытянутых руках. Было воскресенье в середине июня, день рождения зятя. Нас сидело пятеро: я, моя дочь, зять, Варя и мать зятя, моя сватья Алевтина. Она пришла в клетчатой рубашке поверх футболки и в кедах, и первое, что сделала в прихожей, присела на корточки рядом с Варей и стала смотреть, что та собирает из конструктора на полу...
