Лабиринты Мыслей

Есть главное вранье, которое нам продают с детства. Вранье о том, что ты — проект. Что тебя можно и нужно спроектировать. Отец чертит сына по своим лекалам: «Будь сильным. Не плачь. Добейся». Мать — по своим: «Будь удобным. Не рискуй. Устройся». Общество выдаёт общий техзаказ: «Будь успешным. Потребляй. Соответствуй». И мы, как усердные подмастерья, годами пытаемся воплотить в жизнь эти чужие чертежи. Выстругиваем себя под линейку, загоняем в прокрустово ложе чужих ожиданий. Пока однажды не обнаруживаем страшную трещину в фундаменте...

Арсений Петрович знал два типа тишины. Первая — послесменная, густая и сладкая, как дёготь. Когда ты поднимаешься из забоя наверх, и в ушах ещё несколько часов звенит от отбойного молотка, но под этим звоном уже проступает настоящая, глубокая тишь. Он ценил её, эту тишину. В ней можно было не думать. Вторая тишина наступила после того, как пропал сын. Не погиб — именно пропал. Саше было девятнадцать. Уехал в город поступать в техникум, звонил первые две недели, а потом — обрыв. Как будто земля поглотила...

(Материал для читателей 18+) Иногда, чтобы понять, кто ты есть, нужно на время перестать думать словами. Потому что самые важные ответы спрятаны не в голове, а в теле — в ритме сердца, в доверии к чужому дыханию, в мужестве позволить себе быть уязвимым. В новой главе моего романа «Нулевая точка» есть такая сцена. Её можно назвать откровенной, но её задача — не возбудить, а обнажить. Это не «клубничка». Это — исследование. Герой, Артём, находится в точке полного распада. Его прежняя жизнь, выстроенная как безупречный чертёж, рассыпалась...

Бывает, что мир не рушится с грохотом. Он просто перестаёт быть надёжным. Углы в собственной квартире словно плывут, часы тикают «ТЫ-НИКТО», а дверь в ванную ведёт обратно в ванную — в точную, но пустующую копию. Это не метафора. Это — Сдвиг. Состояние, в котором психика, лишённая внешних опор, начинает перестраивать саму геометрию реальности, отражая внутренний хаос. Всё начинается с тихой катастрофы — не взрыва, а исчезновения почвы. Увольнение. Предательство системы. Не громкое, а сухое, по бумажке...

Скажите, бывает такое, что вдохновение приходит с парами алкоголя? Я думаю вряд ли, но интересно. Есть ли тут эстеты, которые сидят в красивом кресле перед окном, перед ними широкий стол с одиноким ноутбуком, а в руке бокал вина. А может, и маленький столик на кухне, с тем же бокалом иль маленькой склянкой, с надписью "лоусон". Это легко представить, давайте попробуем вместе. /Все приготовления для её ритуала выполнены, ноутбук, бокал вина и карандаш на столе, ожидали её первых шагов. Аккуратные...

Представьте: вы долго выстраивали мир. Подбирали слова, как оттенки для картины. Поселили в этот мир людей с их болью, смехом и страхами. А потом отпустили историю в тишину. И тут — отклик. Не статистика, не безликий «лайк». А несколько строчек от незнакомца. «Мне стало холодно от этой фразы». «А что было бы, если герой поступил иначе?». В этот миг происходит чудо. Ваше одинокое творение перестает быть монологом. Оно становится диалогом. Чужая мысль, как луч, подсвечивает в вашем тексте угол, который вы сами не замечали...

«Он был идеальным убийцей — бесстрастным инструментом, пока новый заказ не заставил его почувствовать вкус кофе, тепло солнца и леденящий ужас от того, что заказчица была его точным, но живым отражением.» Его звали Лев, и он был не киллером в классическом смысле. Он был окончательным арбитром. В его мире не было места страсти, сомнению или даже простой неприязни. Была работа. Четкая, сухая, как щелчок затвора. Он не ненавидел жертв и не презирал клиентов. Он был инструментом, и гордился этой безупречной, отполированной пустотой внутри...

Он совершил идеальное убийство, рассчитанное как инженерная задача. Алексей Смирнов не завидовал Семёну Волкову. Он его исследовал. Как редкий, досадный феномен — бабочку, которая села на руку именно тогда, когда ты хотел её убить. Семён был успешен нечестно. Его успех был гладким, неметаллическим, как будто он родился с серебряной пуповиной, которую так и не перерезали. Их отделы пересекались, и каждый раз, когда Семён своим бархатным баритоном проводил ещё одну сделку, мимоходом похлопывая Алексея по плечу, тот чувствовал не злость...

Он обладал идеальной памятью, но однажды обнаружил в ней идеальную пустоту У Льва Анатольевича не было проблем с памятью. Она была, напротив, слишком хороша. Он помнил день, когда отец подарил ему первую книгу (6 лет, 3 месяца, 12 дней), помнил вкус пирожного на собственном тридцатилетии (сливочный крем с едва уловимой горчинкой миндаля), помнил даже номерной знак машины, которая чуть не сбила его в 2011-м (А247МР). Поэтому пробел, абсолютный и бесшовный, в дате 18 сентября прошлого года, не просто беспокоил его...

«Он — следователь в деле, которого не помнит. И подозреваемый, которого боится узнать.» След, ведущий к началу Нет большего кошмара, чем очнуться в движении, не помня цели. Полицейский инспектор Леонид Вольский очнулся именно так — за рулем своего «Лада» на ночной дороге, ведущей в никуда. Фары резали тьму, а в голове была такая же густая, беззвездная чернота. Он помнил свое имя. Помнил, что он инспектор. Помнил лицо жены (скучное, усталое) и дочери (упрямый подбородок). Но он абсолютно, кристально ясно не помнил, куда и зачем едет...

"Здесь смена не заканчивается, а только передаётся по табелю." Архив городского водоканала 1938 года постройки находился в подвале пятиэтажного дома на окраине. Должность ночного дежурного по архиву считалась синекурой для тихих, бессемейных мужчин, которым больше некуда было приткнуться. Ее занимали до последнего вздоха, а потом, без суеты, находили нового. Так вышло и с Филиппом Фаддеевичем. Нового, Елисея Корнеева, привел начальник хозяйственного отдела, Сухов — человек с лицом, напоминающим высохшую губку...

«Он остался один в идеально замершем мире — чтобы провести последнюю инвентаризацию своей жизни и найти в ней фатальную ошибку.» День начался с тишины. Не той, что была благословенна, а густой, давящей, как вата в ушах. Шустов проснулся от ее гула и сразу понял: что-то не так. Кондиционер, вечно сипевший под окном старой сплит-системы, молчал. Не гудел, не вибрировал – просто отсутствовал. Как отрезанный нерв. Он встал, прошел на кухню. Электронные чаты на плите показывали мигающие нули. Сброс. В холодильнике стояла та же тишина – ни жужжания компрессора, ни щелчка реле...