С Марией. Проза | Рассказы

— Ты вообще слышишь, что говоришь? — голос Марины звенел от бессильной ярости, хотя она старалась говорить тихо, чтобы не разбудить детей. — Твоя мать будет жить с нами? В нашей двушке? Ты в своем уме, Антон? Антон стоял у окна, сложив руки на груди, и смотрел куда-то в темноту двора, словно там был ответ на все вопросы. Вид у него был отрешенный, как у человека, который уже всё для себя решил и теперь просто пережидает грозу. — Ну а что ты предлагаешь? — спросил он, не оборачиваясь. — Ей семьдесят два года...

— Ты всерьёз сейчас про дарственную? — Татьяна замерла с ножом над луковицей, глядя не на доску, а на мужа. — Или это шутка такая, юбилейная? Мол, два года прожили, пора и честь знать? Антон стоял в дверном проёме, прислонившись плечом к косяку, и смотрел куда-то в район плинтуса. Он всегда так делал, когда готовился сказать гадость — избегал прямого взгляда, будто разглядывал на полу спасительную инструкцию. Татьяна знала эту его манеру. Сейчас он начнет мять рукав футболки, потом глубоко вздохнёт, словно ему не квартиру подавай, а воздух из лёгких выдавливают, и лишь потом ответит...

– Ты хоть понимаешь, что ты творишь?! – голос Веры Степановны в телефонной трубке резал ухо, будто битое стекло под подошвой. Марина стояла у маршрутной доски в офисе, зажав плечом айфон и пытаясь одновременно водить маркером по графику дедосрочных платежей. Голос свекрови всегда звучал как сигнал воздушной тревоги, но сегодня в нём клокотало что-то совсем уж ядовитое, какая-то густая, почти осязаемая злоба. – Вера Степановна, давайте без паники, – Марина говорила негромко, но веско, стараясь не привлекать внимания коллег...

— Ты что, вообще совесть потеряла? — Вадим швырнул ключи на тумбочку так, что они с лязгом упали на пол. Этот звон металла о паркет был нашим семейним сигналом «Включай оборону, Ира». — Света опять ночевала в каком-то хостеле, в общаге, представляешь? — он даже не поздоровался, сразу наехал, будто это я лично заказала ей койку с клопами. Голос гудел, тяжелый, настоянный на праведном гневе. — А мне-то что, пусть хоть на вокзале, — я спокойно мешала сахар в чашке, не поворачиваясь. — Ей тридцать два, не школьница, сама решения принимает...