МОРОК | Мистика глубин

Питерские коммуналки — это отдельный мир. Лабиринты коридоров, запах пыли, кошачьей мочи и вечности. Я сняла комнату на Петроградке за смешные деньги. Высоченные потолки, лепнина, паркет, который помнит шаги революционных матросов. Хозяйка, странная старуха Изольда Марковна, сразу предупредила: — В кладовку в конце коридора не ходи. Там хлам хозяйский. И зеркало там стоит, ростовое. Не трогай его. Оно *сытое*. Я тогда только посмеялась. «Сытое зеркало» — надо же такое придумать. Но любопытство — черта скверная...

В нашей семье это называлось «Ужин для Молчаливых». Сколько я себя помню, на Рождество бабушка накрывала стол не на нас четверых, а на пятерых. Красивая тарелка с золотой каемкой, серебряная вилка, рюмка водки, накрытая хлебом. И строго-настрого запрещалось садиться на этот стул или, упаси бог, брать что-то с этой тарелки. — Это для тех, кто ушел, но в Праздник возвращается погреться, — говорила она, крестя углы. — Род надо чтить, иначе он обидится. Когда бабушки не стало, дом достался мне. Я человек современный, прагматичный...

Дом мы купили в тверской глуши, чтобы сбежать от московской суеты. Я, жена Алина и наш полугодовалый сын, Мишка. Алина вся в эко-теме: натуральные продукты, деревянные игрушки, «родовые поместья». Вот и дом выбрала соответствующий — старый сруб, пятистенок, который стоял заколоченным лет двадцать. Разбирали чердак мы в первый же день. Среди пыли, старых газет «Труд» за 89-й год и ржавого хлама Алина нашла её. Куклу. Странная такая, ростом с ребенка лет трех. Скручена из грубой, потемневшей от времени соломы, перевязана красными шерстяными нитками...

Деревня Мохнатый Лог стояла в низине, словно в ладонях у старого, глухого леса. Места здесь были "сильные", как говорила местная знахарка баба Нюра. Церковь в селе была, новодел из красного кирпича, но стояла она как-то неуклюже, на семи ветрах, и кресты на ней постоянно чернели, сколько их ни золоти. Накануне Рождества прислали в Лог нового настоятеля — отца Евгения. Молодой, городской, с жидкой бороденкой и глазами, горящими фанатичным огнем. Первым делом он узнал, что местные готовятся к "Окруте" — старому обряду колядования...

Я геолог, романтик с большой дороги, как говорится. Носил рюкзак там, где Макар телят не гонял. Эту штуку я нашел на Северном Урале, в верховьях Вишеры. Размыло берег после паводка, и из глины торчал край зеленоватого металла. Я копнул. На ладони оказалась бляшка. Тяжелая, бронзовая, размером с ладонь. **Пермский звериный стиль**. Кто знает, тот поймет: жуткое и завораживающее искусство. На бляшке было изображено существо: тело человеческое, голова лося, а вместо ног — змеиные хвосты, уходящие в пасть ящеру...

Степан вернулся под Рождество. Мы его уже и не ждали к праздникам — шутка ли, полгода на буровой где-то под Новым Уренгоем. Связь оттуда раз в месяц, и то, если ветер в нужную сторону дует. А тут — стук в ворота, лай собак, и вот он, стоит на пороге, заросший, огромный, в промасленной парке, а глаза счастливые, шальные. Но приехал он не один. Из-за его широкой спины вышла девушка. Маленькая, хрупкая, словно точеная фигурка из кости. Лицо белое, ни кровиночки, глаза — две черные смородины, раскосые чуть-чуть...

В роду у бабки Анисьи все женщины были «знающие». В деревне их уважали и боялись. Лечили они травами, шептали на воду, а в церковь ходили редко — только постоять у порога, да усмехнуться в усы, глядя, как народ лбом пол бьет. Анисья знала: **Бог — он не в золотых куполах, он в корнях, в ветре, в крови**. Но вот внучка её, Ленка, городской стала. Забыла корни. Вышла замуж за менеджера, родила сына Ванюшку. Мальчик родился странный: глаза разного цвета (один карий, другой зеленый), и молчит все время...

Отец Никодим невзлюбил село Волчий Яр с первого дня. Народ тут был темный, "двоеверный". Вроде и в церковь ходят, лбом пол бьют, а как праздник — так бегут в лес, к старому дубу на капище, ленты вязать да молоко в корни лить. Особенно бесило Никодима, что на Коляду (в Сочельник) местные пекли фигурки козуль из теста и несли их не на паперть, а в чащу, задабривать "Хозяина". — Бесовщина! — плевался Никодим, глядя, как бабки тайком прячут под платками обереги-змеевики. — Я выжгу эту ересь каленым железом...

Река Змеинка была душой села Заречного. Кормила, поила, по льду зимой дорогу держала. Но и требовала свое. Старые люди, еще от прадедов помнившие, знали: у любой воды есть Хозяин. Строгий, молчаливый, что спит на дне, но всё слышит и всё видит. А если Хозяина Водяного не приветить, то и рыбы в сети не будет, и скотина на водопое захворает, а то и кого-нибудь в омут утянет, словно тряпичную куклу. Каждый год, весной, как только лед сойдет, собирались бабы-старухи во главе с бабкой Матреной – ведуньей местной, — на берегу у старого Чура...

Трасса «Сибирь» ошибок не прощает, особенно зимой. Я за рулем больше двадцати лет, всякое видел: и как фуры в кювет уходили, и как медведи на дорогу выбегали. Но то, что случилось на перегоне под Иркутском, я до сих пор вспоминаю, когда сердце прихватывает. Шел я пустой, возвращался на базу. Время — около трех ночи. На улице минус тридцать пять, печка в моем «Вольво» гудит, радио еле ловит какую-то попсу сквозь помехи. До ближайшего населенного пункта километров сто. Вокруг — тайга, черная стена леса, и снег переливается в свете фар...

Я не должен был ехать в эту ночь. Жена говорила: «Останься, метель такая, что света белого не видно». Но мне приспичило — хотел к родителям в деревню успеть, сюрприз сделать, подарки к рождественскому столу привезти. «Прорвусь, — думал, — у меня джип, полный привод». Прорвался. Ага. Где-то между Владимиром и Суздалем навигатор сошел с ума. Крутил карту, перестраивал маршрут, и в итоге завел меня на какую-то грунтовку, которую перемело так, что не поймешь, где дорога, а где поле. А потом машина просто встала...

Зима в том году выдалась лютая, такая, что старые люди крестились и говорили: «Карачун ходит». Снег скрипел под сапогами так звонко, словно кости ломались, а птицы замерзали прямо на лету, камнем падая в сугробы. Жил на краю села, у самого леса, мельник Игнат. Мужик зажиточный, справный, амбары у него от зерна ломились, свиньи были толстые, как бочки, а вот душа у Игната была мелкая, сморщенная, как сушеная груша. Жаден был мельник до невозможности. Даже в церковь свечку покупал самую тонкую, и то торговался...