MoreVeter

– Ты кто такой, а?! Не дорос учить меня… Ни мозгов, ни понимания, – Жан Рубецкий громко отхлебнул остывший кофе и шмякнул чашку на пульт управления. По тачу потекли липкие капли. Жан вздохнул, вытер их рукавом форменного кителя, задумчиво посмотрел на влажное пятно и застыл в таком положении, лишь время от времени потирая затылок и игнорируя сигналы на панели. – На радаре опасность, капитан. А мы везем 5000 разумных. И с мозгами моими все в порядке, и налет уж точно не меньше вашего будет. – Опасность...

17 декабря 2086 года — Откройте двери! — Вячеслав Бенедиктович, они же все выбегут! Разбегутся! — Сожрут друг друга! — Или сразу за нас примутся… — Это наш последний шанс завершить эксперимент! Возможно, в естественной среде материал проявит себя по-другому… — Они не просто материал. Им нужна свобода, понимаете?! У них добрые побуждения, я уверена. Вот Облако махал мне утром. — Да у Облака вашего зубы как у крокодила! — Исключительно для точности хотела бы уточнить, что Облако ваше, не моё. Вы ему любознательность транслировали...

— Работа-работа, иди на Федота… - веснушчатый длинный парень сидел на земле в странной позе, как будто пришёл в восточный ресторан, забрался с ногами на топчан, полюбовался на подушки, а дальше что делать — не знает. С телом что делать не знает, потому что сидеть так — неудобно. И предложить за нормальные столики сесть — опять неудобно. Эти, конечно, тоже нормальные, но не такие, как те. Где удобно. Парня звали Вася. Вася ещё раз поёрзал по песку, облокотился о корягу и посмотрел перед собой. Три фигуры копали яму...

Рина любила города. Все, в которых бывала. И свой тоже любила, хотя нельзя было сказать, что радовал он постоянно. Новая застройка, не оставлявшая шанса солнечным лучам почаще проникать в окна к жителям; солнечные лучи, которые в принципе были не такими уж и частыми гостями в городе, разве что летом — конечно же, иногда город расстраивал. Даже раздражал. Или печалил: к примеру, когда Василий Степанович, чьим постоянным местом жительства был вестибюль станции Дубининская, уходил в очередной запой...

— Алое, нужно алое платье! Как кровь. Настоящая кровь. Вы видели кирпичную кровь? Малиновую, розовую? — продавщица оказалась медленной, непонятливой и бесила. Вика чудом достала приглашение на чайную вечеринку Карлы Рэ. Чудом, изобретательностью и упорством. Еле успела. Это были изумительные вечеринки. В прошлый раз — молочная. Говорили, там были англичане и настоящая корова. А до этого была вечеринка лимонная. У Вики рот наполнился слюной. Она взглянула на девушку и скривилась ещё больше. Хотя платье ничего, пойдёт...

Две с половиной тысячи до Домодедово за машину с живым водителем, пять – за автопилот. Повышенный коэффициент у них, видите ли. Лил вздохнула, отложив телефон. Не то чтобы цена имела значение, но переплачивать не хотелось. В прихожей около двери до сих пор висели ключи от четвёртого Жука на брелоке-дверце. Дверцу они привезли с мужем из Туниса как сувенир, но ей она нравилась, поэтому и осталась. Вот уже лет пять была с ней: четыре года в кармане каталась на встречи с заказчиками и друзьями, на отдых и по делам, и год висела дома, на стене у выхода...

Пахло озоном, мокрым асфальтом, канализацией и ванилью. Ванилью — от ларька с мороженым, канализацией — из кустов Городского ада. О том, куда попадал всяк входящий в парк, сообщала вывеска над воротами. Администрация периодически предпринимала попытки вернуть на законное место букву «с», приваривала, прикручивала её к соседним, но от силы через пару дней умельцы опять утаскивали часть вывески, и сад вновь становился адом. Продолжалась эта история не один десяток лет и подхватывалась не одним поколением — парк был самым старым в городе...

Анечка гипнотизировала банку с настойкой, положив голову на руки. Настойка была вишнёвая. Тёмная, по виду чуть тягучая, сладкая наверное. И в банке – в обычной, полулитровой. Дедушка делал часто в банках из-под огурцов. Видимо, потому что огурчики маринованные любил – вот и тара под рукой. – Выпью я тебя, да и заморачиваться не буду. По поверхности настойки шли круги. – Не веришь? Думаешь, с ума сошла? На нервах? На эмоциях? А вот выпью! Так хоть какая польза от тебя будет… – Анечка зажмурилась и потянулась к банке...

Дрим почти успевал. Подбежав к крепостной стене, он остановился перевести дух, несколько раз глубоко вдохнул свежий ещё, но уже пахнущий летом воздух, щедро замешанный с тополиным пухом, и, отфыркиваясь и чихая, степенно пошел к открытым воротам. Город вокруг шумел, торопился. Центр, что тут скажешь, замок рядом. Город разросся, даже за последние несколько лет это было заметно. Высокие пяти- и шестиэтажные дома появлялись всё дальше и дальше, отвоевывая старые окраины и недавние внешние поселения, и даже к Тёмной чаще подходили уже не на двадцать километров, а на неполных пять...

Осколки зимы растворялись в текущей, журчащей, капающей воде. Превращались в лужи-желе. Только тронь, и отражение идёт рябью, меняет формы, становится зыбким и неустойчивым. Пока не успокоилось оно, пока дрожит переходом, можно ловить и подглядывать, всматриваясь в ту, другую Москву. Бывают детские задачки — найти отличия на двух картинках. Рисунки вроде и похожи, а разные. И ты глядишь пристально, ищешь, знаешь, что ещё что-то должно быть, ещё пара непохожестей. Но не замечаешь. Вот и здесь: взгляд на зеркало воды, и вроде всё, как и должно быть...

Отливающий в темноте серебром туман стелился по реке, перемешиваясь с тихим голосом, льющимся по ветру. – Белым-белым днём из шумного-шумного города, – русалка, сидящая на ветви ивы, вытянула руку в сторону мерцающих за рекой огней, – в лес пришёл… Обвела взглядом расположившихся вокруг малышей и тех, кто постарше, но ещё находит если не увлекательным, то любопытным слушать то ли сказки, то ли страшилки перед рассветом. – Человек! – щёлкнула зубами кошачья улыбка у подножья дерева. – А-а-а-а! – завизжала мелкотня...

Решимость бьётся дерзко Со страстью на отрезке Неизданной судьбы За отраженья в луже, За не того, кто нужен, За солнце и за стужу, И за песка следы, За капли из колодца, За стены из воды.