Короткие душевные рассказы

— Прости меня, Валя… пожалуйста... Я зашёл в кухню, и сразу почувствовал запах борща, свежесваренного кофе и старого дерева. Кухня была маленькая, но уютная: клеёнка на столе, на окне стояли баночки с сушёными травами, чайник свистел, когда вода закипала, а старый сервант хранил книги, пожелтевшие журналы и старые фотографии. Валентина стояла у плиты, аккуратно мешая кофе. Я посмотрел на неё, но почти не заметил — привычка видеть рядом человека, не замечая его. «Коль, мне кажется, ты меня не замечаешь», — тихо сказала она...

— Видите ли, времена меняются, но честный труд никогда не теряет ценности... Виктор Петрович Соколов проснулся ранним утром, когда за окном ещё спали дворы и улицы. Пахло влажным асфальтом после ночного дождя, в кухне — свежий черный хлеб и варёная сгущёнка, которую Тамара Николаевна всегда умела приготовить с заботой. Он медленно налил чай в старую чашку с трещиной и сделал первый глоток, ощущая тепло. За окном слышались шаги соседей, лай собаки, скрип калитки. — Доброе утро, Вить, — тихо сказала Тамара Николаевна, ставя перед ним тарелку с блинами...

— Вот раньше люди были как сталь закалённая. Сейчас всё пластмасса... Николай Петрович Золотарёв всегда вставал рано. В 62 года привычка просыпаться на рассвете стала частью его сущности. В маленькой кухне хрущёвки пахло крепким чаем, свежим хлебом и только что сваренной овсянкой. Тамара Ивановна уже хлопотала у плиты, тихо постукивая ложкой по кастрюле, а Андрей, их сын, в спешке сковывал куртку и ворчал на старый чайник, который привычно звякал на плите. — Дед, ну зачем ты всё время что-то чинить берёшься? — ворчал Андрей, размахивая деловыми бумагами...

— Меня зовут Елена, я пришла поздравить… маму. Мне исполнилось семьдесят в тот вечер. Семьдесят… Раньше казалось — это где‑то далеко, у других, у бабушек в платочках на лавочке. А потом однажды просыпаешься, подходишь к зеркалу — и видишь женщину с морщинками у глаз. И думаешь: «Неужели это я прожила эту жизнь?» С самого утра в квартире пахло варёной картошкой, жареными котлетами и мандаринами. Я всегда покупаю мандарины на праздник — даже если не Новый год. Запах детства. Запах времени, когда мы верили, что всё впереди...

— А давай сделаем место, где люди не за товаром стоят, а за теплом приходят... Мороз тогда стоял такой, что воздух звенел. Январь 1987-го. Снег скрипел под валенками, а ресницы слипались от инея. Возле гастронома очередь начиналась от самых дверей и уходила за угол — к остановке, где тяжело вздыхали «Икарусы», выпуская облака сизого дыма. Говорили, что «выбросили» югославские ковры. Настоящие. С оленями. Или с восточным узором — кому как повезёт. Не просто вещь — почти символ того, что жизнь налаживается...

Ему было десять, когда детство закончилось... Лето 41 было тёплым, густым, как парное молоко. В посёлке под Смоленском жизнь текла медленно и понятно: по утрам мычали коровы, у колодца звенели вёдра, в кузнице звякал молот, а по вечерам пахло свежим хлебом, укропом с огорода и тёплой пылью дороги. Ставни хлопали от ветра, где‑то играла гармошка, и казалось — так будет всегда. Колька бегал босиком, пятки у него были твёрдые, как кора. Он ловил пескарей в речке, мастерил свистки из ивы и мог часами сидеть на станции, слушая, как тяжело вздыхает паровоз...

— Если это письмо дошло, значит, Бог есть. Я — Карл Мюллер. В январе 1943 года вы спасли мне жизнь... Январь 1943 года выдался таким морозным, что казалось — сам воздух звенит. Снег под сапогами не просто скрипел — он ломался, как тонкое стекло. Лес под Смоленском стоял серый, неподвижный, и только далёкие разрывы напоминали: война рядом. Сержант Иван Петрович Соколов сидел в окопе, укрывшись шинелью, и в который раз перечитывал письмо. «Ванечка, сынок, береги душу. Руки отмоешь, а душу — нет…» Бумага стала мягкой, почти тряпичной...

— Мы были детьми. Нам казалось, что жизнь длинная. Что всё успеем. А оказалось — годы летят быстрее, чем молодость... Осень в тот год выдалась прозрачной, звенящей тишиной. По утрам в воздухе стоял лёгкий дым от сжигаемой листвы, а вечерами двор наполнялся запахом сырости и мокрой земли. Сергей всё чаще задерживался в мастерской. Формально — работы хватало. По правде — просто не хотелось спешить в пустую квартиру. Дома его встречала тишина, к которой он давно привык. Старый сервант с хрусталём «на...

— А что мне, доченька, делать? Я ж не молодая уже. Им тяжело... — Мам, ну ты пойми… — Сергей говорил тихо, но в его голосе уже слышалась усталость. — Мы же не чужие. Мы как лучше хотим. Валентиина Петровна сидела за кухонным столом, положив ладони на клеёнку с голубыми цветочками. Клеёнка эта лежала здесь лет тридцать — сначала под ней делали уроки дети, потом раскатывали тесто на пельмени, потом складывали поминальные тарелки, когда хоронили Николая. Она посмотрела на сына внимательно. Перед ней стоял уже не тот мальчишка, который бегал по коридору в майке с «Олимпиадой‑80»...

— Сердце не трактор. Второй раз может не завестись... Осень в посёлке была промозглой, с серыми дождливыми днями и запахом сырой листвы. В подъезде пятиэтажки облупившаяся краска напоминала о старых временах, а из квартир доносился запах капусты, борща или свежего хлеба. Николай Петрович Суханов, 58 лет, шёл привычной тропой: работа в мастерской, гараж, телевизор вечером, чай с Тамарой Ивановной. Казалось, жизнь идёт по плану, но за привычной рутиной скрывались маленькие тревоги — резкие удары сердца, усталость, тихое напряжение дома, которое он игнорировал...

— Валя, когда ты последний раз для себя что-то делала? — Ну, вот сейчас пирожки леплю... Валя и Сергей прожили вместе десятки лет. Их жизнь была простой и тихой, наполненной привычками, заботой и небольшими радостями. Борщ и другие блюда на столе — всего лишь часть их языка любви, но настоящий путь к сердцу мужчины, как поняла Валя, проходил через взаимопонимание, привычки и совместное проживание дней. Каждое утро Валя готовила завтрак, а Сергей собирался на работу. Они почти не говорили: короткое «Доброе утро» и привычные движения заменяли разговоры о чувствах...

— Он же просто вспылил. Ты же всегда говорила — «бьёт — значит любит»… Анна Сергеевна с утра стояла на кухне. На плите тихо побулькивал холодец, в духовке доходил пирог с капустой, а на столе уже выстроились тарелки — селёдка под шубой, оливье, нарезка. В воздухе пахло свежим хлебом, лёгкой горчинкой уксуса из маринованных огурцов и старым ковровым пылью, смешанной с запахом льняных полотенец, которые она постирала вчера вечером. Шестьдесят лет мужу — не шутка. Надо, чтобы всё было как у людей. Она всегда старалась, чтобы «как у людей»...