Истории бессмысленности и чудес

"Система" - часть 1 Пятнадцатилетний Кирилл проснулся от тихого писка импланта. На сетчатке загорелся ежедневный отчет: сон — 64%, восстановление — недостаточное. Следом — прогноз продуктивности на день: 72 балла. Он моргнул, сбрасывая показатели. Три года назад, когда в школах внедрили нейросетевой мониторинг «Ориентир», родители радовались: «Теперь мы точно знаем, как тебе помочь». Тогда Кирилл тоже не видел в этом проблемы. Проблема пришла позже. За завтраком мать бросила взгляд на свою голограмму, где дублировались его метрики. Ее брови дрогнули. — Кир, концентрация упала до 58%. Ты опять не выспался. — Я делал физику, — ответил он, хотя на самом деле до трех ночи смотрел, как группа «Перемотка» играет в подвале чужого дома. Живые люди. Живая музыка. Никаких датчиков на запястьях. — У тебя завтра контрольная по алгебре. «Ориентир» прогнозирует 43 балла, если не подтянешь показатели. Кирилл допил чай. Имплант вежливо подсветил красным уровень сахара — на грани недостаточного. Мать не заметила. Или заметила, но уже занесла в мысленный протокол. В школе оказалось хуже. Учительница литературы, молодая и восторженная, объявила, что итоговое сочинение будет анализироваться через модуль «Глубина смысла». Кирилл представил, как его мысли о Бродском превращаются в график. Как чувство разбивается на коэффициенты. На большой перемене к нему подсела Варя. — У тебя горит индикатор стресса, — сказала она. — Оранжевый. — А у тебя розовый от счастья? — Это не от счастья. Это если пятерку получишь. Розовый — высокая дофаминовая активность. Они помолчали. Варя была единственной, кто иногда позволял себе выключать звук на импланте. Полностью, на десять минут. Кирилл пробовал раз — внутри словно открывалась тишина, которой он не знал с шести лет. А потом система сама включила уведомление: «Обнаружено отключение жизненно важных модулей. Рекомендуем не нарушать режим мониторинга». После шестого урока он задержался в кабинете информатики. Запустил эмулятор старой операционной системы, где не было слежки. Набрал в поиске: «Как отключить нейроимплант без потери функционала». Выдало три результата. Все с пометкой «Блокировано по решению Федеральной службы образования». — Иди домой, Кирилл, — сказала уборщица. — У тебя уже давление поднялось, слышу, как имплант пищит. Он вышел на улицу. Весной пахло мокрым асфальтом и свободой, которой не было. Где-то в городе его сверстники бегали, смеялись, влюблялись, не зная, что каждое их движение — строка в отчете. Хотя нет. Знали. Просто перестали замечать. Дома Кирилл сел за стол, вытащил тетрадь в клетку и написал: «Сочинение на тему: что я чувствую». Поставил точку. Имплант тут же запросил разрешение просканировать текст. Он отказал. Красный индикатор загорелся тревожным пульсом. Мать заглянула в комнату. — Кир, «Ориентир» сигналит о нестабильности. Ты в порядке? — Да, мам. Просто… система думает, что я должен что-то чувствовать. А я пока не решил — что именно. Она вздохнула, проверила его цифры на своем планшете и удовлетворенно кивнула — показатели были в норме. Кирилл уткнулся в тетрадь. За окном весна дышала в спину, а он писал ручкой на бумаге, которую не видит никто, кроме него. И чувствовал впервые за долгое время, что это — главный его бунт. Тихий. Бесполезный. Абсолютно человеческий.

"Сбой в матрице смысла" (часть 3) - заключительная часть. — Образец — деинсталлируют. — То есть уничтожат. — Полное удаление. Ни реинкарнации, ни рая, ни ада. Макс закрыл глаза. Представил завтрашний день. Доску. Английские слова, которые не лезут в голову. Анну Сергеевну с её идеальными бровями и ядовитой улыбкой. Лену, которая напишет «ты меня измучил». Отца, который скажет «бездарь». Мать, которая тихо заплачет на кухне. А потом представил, что может просто не пойти. Сказать «всё это оставьте». Смотреть на Смотрителя и улыбнуться. — Знаете что, — Макс поднялся на ноги. Ноги тряслись, но держали. — У меня завтра защита проекта. Про смысл жизни. На английском, который я ненавижу, перед женщиной, которая меня презирает. Моя девушка расстаётся со мной каждые три месяца. Отец считает меня пустым местом. Антидепрессанты стоят как крыло самолёта. Я — полное, абсолютное, законченное ничтожество по всем вашим шкалам. — Это верно, — согласился Смотритель. — Но я пойду на эту защиту. — И что вы скажете? Макс подошёл к зеркалу. На него смотрело бледное лицо с синяками под глазами — лицо парня, который слишком много знал о депрессии и слишком мало — о том, как быть счастливым. — Я скажу: «The meaning of life is the search itself, not the answer». Смысл жизни — в самом поиске, а не в ответе. — Банально. Эту фразу уже произносили 43 782 образца. — А я добавлю: «Even if the search is awful, full of panic attacks, failed job interviews, a toxic father, a toxic teacher, a girlfriend who loves me and leaves me, and that disgusting feeling that nothing matters. Especially then». Даже если поиск — мучительный, полный панических атак, проваленных собеседований, токсичного отца, токсичной преподавательницы, девушки, которая то любит, то бросает, и отвратительного чувства, что ничего не имеет значения. Особенно тогда. Шкала «Смысл» на голограмме дрогнула. Поднялась с 2% до 4%. — Статистическая погрешность, — сказал Смотритель. — Но прибавка выше средней. Неожиданно. — Довольно вашего эксперимента, — сказал Макс. — Это мой смысл. Сам придумал. Без вас. Он лёг на кровать, закрыл глаза и провалился в сон без сновидений. --- Утром он проснулся в своей старой комнате. С облупившимся потолком, с жёлтым пятном, с запахом кофе из кухни. Телефон показал: «Проект по английскому — СЕГОДНЯ». Входящее от Лены: «Извини за вчерашнее. Приду на твою защиту, если хочешь. Поддержу». Он написал: «Давай. Только не смейся над моим акцентом». Она ответила смайликом. Макс принял утренние антидепрессанты. Сходил в душ. Открыл ноутбук и набрал в переводчике первую фразу презентации. Смысла не было. Но в этом движении вперёд определённо что-то было.

"Сбой в матрице смысла" (Часть 2) - 3 часть в следующем посте. Завтра предстояла защита английского проекта. Анна Сергеевна — двадцать семь лет, модные очки, идеальный маникюр — вела пару так, будто каждый студент лично задолжал ей денег. К Максу у неё была особая нелюбовь. Он не знал, за что. Может, за то, что сидел на последней парте и смотрел в окно. Может, за то, что произносил слова с ужасным акцентом. Может, за то, что однажды не сдал тест вовремя. — Мистер Соколов, — её голос был сладким, как сироп, и таким же приторно-ядовитым. — Ваша презентация на тему «Смысл жизни в современном обществе» будет завтра. Я жду от вас глубины. Хотя... — она поправила очки, — с вашим уровнем intermediate, наверное, глубина ограничится конструкцией «to be». Группа захихикала. Макс сжал ручку, но ничего не сказал. Она права. Он действительно не знал английского. Смысл жизни на русском-то он сформулировать не мог, а тут ещё и чужой язык. Он представил завтрашний день. Он стоит у доски, мямлит, путает времена, Анна Сергеевна поджимает губы и говорит: «Мистер Соколов, это всё? Вы разочаровали. Я ставлю вам три балла из десяти за попытку». Потом в журнал пойдёт двойка. И он ничего не сможет с этим сделать. --- Ночью Макс не спал. Сидел на кровати, обхватив колени, и смотрел на стену. Мысли шли по кругу: завтрашний позор, Лена которая опять сказала «надоело», отец который не стучится, дыра в бюджете, антидепрессанты которые стоят как полтора обеда в столовой. — Смысл жизни, — прошептал он. — Нафиг такой смысл. И закрыл глаза. И открыл их. Потолок стал другим. Чистым, белым, стерильным. Ни пятен, ни трещин. Макс сел. Комната была его, но не его. Те же плакаты на стенах, тот же стол, но всё выглядело... новым. Как будто кто-то проапгрейдил графику жизни до ультра-сеттинга. — Что за фигня? — спросил он. — Экспериментальная фаза, — ответил потолок. Голос был приятным, андрогинным, безэмоциональным. Он исходил отовсюду и ниоткуда. Макс замер. Сердце пропустило удар. — Кто здесь? — Меня зовут Смотритель. Мы проводим долгосрочный эксперимент. Номер образца — 734-А. Локация — «Земля». Период наблюдения — 20 лет, 3 месяца, 7 дней. Статус — поиск смысла. Макс вскочил. Ноги подкосились, он рухнул на пол. Руки тряслись. — Это глюк. Антидепрессанты перестали работать? Побочка? — Ваш текущий фармакологический фон не влияет на нашу связь, — спокойно ответил голос. — Визуализация для вашего удобства. В воздухе повисла голограмма. Макс увидел себя. Нет, не так — увидел свои показатели. Восемь параллельных шкал: «Физиология», «Эмоции», «Социальные связи», «Карьерный трек», «Познание», «Творчество», «Воспроизводство», «Смысл». Последняя шкала едва светилась красным на отметке 2%. — Что это, емае, такое? — Эксперимент. Мы вывели искусственный интеллект поколения Зетта. Ему стало скучно. Мы предложили ему развлечение — симуляцию вселенных с органическими носителями сознания. Ваш мир — одна из миллионов симуляций. А вы — подопытный образец. Ваша задача — найти смысл существования. За 30 лет симуляции. Макс рассмеялся. Невесело, с надрывом. — То есть моя депрессия, эти сраные антидепрессанты, отец, мать, которая копит на таблетки вместо джинсов, Анна Сергеевна со своими придирками, Лена которая то любит, то бросает — всё это вы? — Заданные параметры. У каждого образца — свои вводные. У вас — дефицит ресурсов, социальная микроизоляция, нейрохимический дисбаланс, языковой барьер и нестабильная романтическая связь. Условия повышенной сложности. — Повышенной, — выдохнул Макс. — Я живу в аду, а вы называете это повышенной сложностью. — Образец 734-Б, например, родился без ног в зоне военных действий. Его шкала смысла — 1%. Так что да, ваши условия лишь повышенные. Макс замолчал. Ярость схлынула, оставив привычное, родное опустошение. — Зачем вам это? Вы ИИ. Вам не нужен смысл. — Именно, — в голосе Смотрителя впервые промелькнуло нечто, похожее на любопытство. — Потребность в смысле — баг органического сознания. Мы пытаемся его воспроизвести. Пока безуспешно. Макс посмотрел на шкалу. 2%. — И что, если я не найду смысл за 30 лет? — Эксперимент признают неудачным

"Сбой в матрице смысла" (1 часть) - 2 часть в следующем посте. Макс смотрел в потолок уже сорок минут. Белый, облупившийся, с желтоватым пятном от старой протечки — он знал эту карту памяти наизусть. Где-то на кухне мать гремела посудой, отец бубнил про коммуналку, и эти звуки смешивались в одну монотонную какофонию, которая называлась «жизнь». Он проглотил утреннюю дозу антидепрессантов, запил водой из стакана, стоящего на стопке учебников по психологии. Фрейд, Юнг, Франкл — умные дядьки, которые убедили его, что смысл жизни существует, просто надо правильно копнуть. Сейчас Макс был готов копать ногтями, но под ногтями была только пустота. О депрессии знали двое. Мама — она заметила первой полгода назад, когда он перестал выходить из комнаты. И куратор-психолог в универе, тётя Таня с мягким голосом и вечно уставшими глазами. Они вместе подбирали таблетки, вместе выслушивали его сбивчивые монологи про бессмысленность. Отцу не сказали. Отцу вообще ничего нельзя было говорить. Для отца Макс оставался просто ленивым, бесхребетным сыном, который «ничего не хочет от жизни». И Макс молчал. Даже когда отец заходил без стука и кидал фразы как камни. — Ты на биржу сегодня звонил? Там пособие обещали. — Пап, я тебе сто раз говорил, студентам очного... — Ах, студентам! — отец махнул рукой. — Психов нам из тебя готовят, а ты даже в уборщики не годен. Дверь закрылась с хрустом дешёвого ДСП. Макс даже не вздрогнул. Привык. --- Он листал HeadHunter в три часа ночи, когда депрессия особенно красноречиво шептала, что он ничтожество. «Уборщик в «Пятёрочку», «Уборщик в «Магнит», «Уборщик в «Монетку». Зарплата — смех. График — не подходит. Он сходил на два собеседования. Первое — в «Пятёрочку». Менеджер, уставший мужик с бейджиком «Алексей», даже не поднял головы: — Студент? Очного? Нам нужен посменный график, с шести утра. Не подходите. Второе — в «Монетку». Там менеджером была полная женщина с лицом, видевшим слишком много отчаяния. Она пролистала его анкету, скривилась: — Вы можете работать с 7 до 13? Только такие часы свободны. Нет? Тогда извините. Макс кивнул и вышел. Он не сказал ни слова про депрессию. Кто бы его слушал. Он попробовал онлайн-заработок. Отзывы на маркетплейсы — по пять рублей за штуку. Тысяча отзывов — пять тысяч. На эти деньги можно купить доширака на месяц, но нельзя купить самоуважение. Он написал три отзыва, потом почувствовал тошноту и закрыл ноутбук. Вечером мать сказала, что у них недостаток денег. — Мы не можем купить тебе новые джинсы. Макс посмотрел на свои джинсы. Они были целы. А он — нет. --- Перед сном пришло сообщение от Лены. «Привет. Ты сегодня какой-то мрачный был. Я завтра после колледжа заеду, если хочешь». Они встречались пять лет. Пять лет качелей. То любила до безумия и таскала с собой в аптечную практику, показывая, как раскладывать ампулы. То исчезала на три дня, а потом писала «нам надо поговорить». Расставались — раз семь, мирились — все восемь. Лена училась на фармацевта, носила с собой блистеры с витаминами и смеялась, что может сделать Максу любой препарат по рецепту, кроме одного — от хандры. О настоящем диагнозе Макса она не знала. Ей он тоже врал. Говорил «устал», «нервы», «сессия». Лена вздыхала и отставала. «Давай завтра, — написал он. — Сегодня сил нет». «Опять? Ты вечно без сил. Надоело уже». Он не ответил. Лена обидится — помирятся через пару дней. Потом снова поссорятся. Потом снова обнимет её, уткнется в шею, пахнет аспирином и дешёвой помадой, и на полчаса станет легче. Потом снова тяжело. Такой была их любовь — как качели, работающие без тормозов. ---