Мистер Н

Мой дед всегда говорил: «Неча на род пенять, коли рожа крива». Я, признаться, думал, что это какая-то деревенская мудрость про смирение и принятие судьбы. Пока собственная рожа не стала похожа на перекошенный пельмень, а жизнь не свернула в такие дебри, где вместо компаса — топор, а вместо карты — чьи-то пожелтевшие зубки в нагрудном кармане. Но давайте по порядку. Потому что история эта — она как хороший самогон. Сначала обжигает, потом согревает, а в конце выворачивает наизнанку всё, что ты знал о реальности. И да, хэппи-энд будет. Почти. С натяжкой. Как у кота, который свалился с девятого этажа, но приземлился в открытый кузов грузовика с песком...

«Сдохни, падла!» Я всадил топор в грудь твари, застрявшей в оконном проеме. Лезвие чавкнуло, войдя во что-то рыхлое, как трухлявый пень. Тварь даже не пискнула. Просто выгнулась дугой, заскребла длинными, похожими на вязальные спицы пальцами по стеклу и рухнула обратно в темноту. Стекло было заляпано черным. В нос шибал запах прелых яблок и гниющей плоти, густой и приторный до тошноты. — Артур, эта херь опять лезет через сарай! — Голос Сереги, моего напарника по этому кошмару, донесся откуда-то из глубины дома, перекрывая нарастающий гул. Гул был похож на стон гигантской виолончели, на которой играл пьяный самоубийца...

Я никогда не думал, что меня будут бить арматурой. Тем более — бабка. Но когда ты висишь вниз головой на высоте четвертого этажа, а ржавый прут со свистом рассекает воздух в миллиметре от твоего уха, мировоззрение меняется стремительно. Оно становится простым и ясным, как лозунг на советской открытке: *«Не сри в подъезде, дурак»*. — Ирод! — взвизгнула бабка и замахнулась снова. Я успел подтянуться, хватаясь за скользкий провод, которым была обмотана моя лодыжка. Прут с мерзким лязгом врезался в кирпичную стену, выбив облако красной пыли. Где-то сверху, с крыши, донесся издевательский смех. Вот как я проводил вечер вторника...

Дверь содрогнулась. Не деликатный стук «извините-пожалуйста», а тяжелый, кулаковый, какой-то даже мясной грохот. Я чуть не выронил кружку с остывшим чаем, чертыхнулся и глянул в глазок. Линза исказила багровое, перекошенное лицо Клавдии Петровны с четырнадцатого этажа. Старуха молотила в дерматин так, словно за ней гналась стая собак. Я открыл. Она ворвалась запахом нафталина и мокрой штукатурки, вцепилась сухими пальцами в косяк. – Ты что, гад, творишь?! – голос дребезжал, как треснутый колокольчик. – У меня потолок плачет! Весь пол в хляби! Заливаешь, ирод! Я отступил на шаг, примирительно поднял руки...

Дождь стучал по крыше «Нивы» не каплями, а целыми водопадами, будто небо прорвало где-то прямо над нами. Стеклоочистители с трудом справлялись, мелькая перед глазами, как метроном в руках сумасшедшего. Я свернул с асфальта на грунтовку, и мир за окном мгновенно съежился до размеров жёлтого пятна фар в мокрой, чёрной мгле. — Ты уверен, что это та дорога? — спросила Катя, моя жена, сжимая в пальцах распечатку с гугл-картами, на которой было помечено жирным крестиком наше «новое начало» — полуразвалившийся...

Приступ кашля разбудил меня так резко, будто кто-то вырвал из глубокого сна за шиворот. Я сидел на кровати, обхватив голову руками, и пытался понять, где нахожусь. Горло саднило, будто я наглотался битого стекла. Комната была темной, пахло сыростью, старыми обоями и чем-то еще — сладковато-гнилостным, как протухшие фрукты. Я провел ладонью по лицу, ощущая щетину. Где черт возьми мои вещи? Память возвращалась обрывками: командировка, этот чертов поселок Заозерный, старый дом, который нужно было оценить для банка...

— Поздравляю, вы — законный владелец объекта культурного наследия регионального значения, — риелтор, щеголявший дорогим галстуком и дешёвой ухмылкой, протянул мне папку с документами. Я взял папку, чувствуя, как картон обжигает пальцы. Не метафорически. Буквально. От него исходил слабый, но ощутимый жар, будто внутри лежал не пакет документов, а раскалённый кирпич. — Это нормально? — спросил я, показывая на дымящийся уголок папки. Риелтор, Мирослав, взглянул с фальшивым сочувствием. — Стресс, дорогой...

Когда он сел в мою машину, я сразу понял — будет проблемный рейс. Не то чтобы я ясновидящий, но за семь лет работы таксистом начинаешь чуять таких пассажиров за версту. Он промокший до нитки, с пустым взглядом, и пахло от него странно — смесью мокрой шерсти и старой библиотечной пыли. — Куда едем? — спросил я, глядя на него через зеркало заднего вида. Он медленно кивнул, вытащил из кармана мятую записку и продиктовал: — Посёлок Заозёрный, улица Береговая, дом три. Я замер. Заозёрный — это в ста километрах от города, за лесом, у Чёрного озера...

— Глеб, вставай, твою мать! Мы влипли! Голос Вована врывается в сознание, как пожарная сирена в тихий выходной. Я открываю глаза и понимаю три вещи одновременно. Первое: я лежу на чём-то мокром и холодном. Второе: вокруг темнота, густая, как переваренный кофе. Третье: у меня раскалывается голова так, будто кто-то решил проверить мою черепную коробку на прочность кувалдой. — Что?.. — мой голос звучит чужим, хриплым. Я сажусь, и мир вокруг не спешит обретать чёткие очертания. — Я сказал, мы влипли, — голос Вована доносится откуда-то слева, и я слышу в нём ту нотку, которую знаю ещё с армии...