Мистер Н

*Железный оберег* Мы уже два часа ехали по этой проклятой дороге, когда Айхан вдруг резко сбросил газ и вырулил на обочину. «Урал» подпрыгнул на ухабах и замер, хрипло выдыхая пар из-под капота. — Всё, — коротко бросил он, выключая зажигание. — Дальше не поедем. Я высунулся в открытое окно. Вокруг была не ночь, а нечто большее. Такую тьму, густую, как смола, и живую, можно найти только в Якутии в конце октября. Фары выхватывали из мрака лишь краешек разбитой грунтовки и стену низкорослого, корявого леса, который здесь называют тайгой...

**Ночная смена** «Барсик, старый гавнюк, ты где? Где твои семерка с тузом, а?» Свист ветра в разбитых окнах четвертого цеха был мне единственным ответом. Не то чтобы я ждал другого, но тишина, которая пришла на смену привычному ворчанию и цоканью костяшек домино, была тревожной. Фонарь выхватывал из ночной тьмы грудой стоящие станки, похожие на скелеты доисторических чудовищ, и клочья ваты, летящие с прогнивших стропил. Вездесущая сибирская пыль кружила в луче, будто невидимые мотыльки, и оседала на языке противной, металлической крошкой...

**Голодная Тропа** — А ключ-то не подходит, — пробормотал я, в десятый раз пытаясь провернуть скрипучий кусок железа в замке покосившейся калитки. Забор из горбыля смотрел на меня слепыми щелями, а дом за ним, тетушкина избушка, молчал так, будто в нем и не жил никто лет сто. — Чертова деревня, чертов дом… — Эй, городской! — раздался за спиной голос, такой же скрипучий, как и замок. Я обернулся. На тропинке стоял мужик лет шестидесяти, в выцветшей телогрейке и резиновых сапогах, забрызганных грязью по самые колени...

**Тихие жильцы** — Убери эту чертову штуковину на место, — прошипел я, прижимаясь спиной к липкой от сырости стене прихожей. Штукатурка крошилась под пальцами, оставляя на ветровке белый след, будто чья-то бледная рука меня коснулась. Сквозь щель в приоткрытой двери ванной я видел, как мой старший брат Макс, сгорбившись, ковырял в раковине чем-то длинным и блестящим. Отблеск дрожал на кафеле, прыгал по потолку, мерцал в его глазах — беспокойных, жадных до блеска. Капля, повисшая на смесителе, падала с назойливой регулярностью: *кап… кап… кап…* Отмеряя секунды, которые мы тут торчали...

**Аренда с правом выселения** Дверь в мою квартиру открылась сама. Не со скрипом, а с тихим, маслянистым щелчком, будто её все это время только и ждали. Я замер на пороге, держа в руках сумку с продуктами. Из темноты коридора на меня пахнуло теплом печки и сухими травами. — Заходи, милок, не топчись, — раздался из глубины голос, скрипучий и в то же время удивительно вязкий, как мёд, выливающийся из треснутого кувшина. — Чайник как раз закипел. Я осторожно переступил порог. В гостиной, в моём же кресле, у печки-буржуйки, которую я не топил с прошлой зимы, сидела она...

— Он дышит, — прошептала Света, и её голос сорвался на высокой, истеричной ноте. Луч фонаря в её трясущихся руках прыгал по лицу мужа. Сергей лежал на старой, пыльной половице чердака, широко раскинув руки. Его грудная клетка судорожно вздымалась, но звука не было — лишь сухой, хриплый звук трения, будто наждак по дереву. Из уголков рта стекала тонкая нить слюны. — Серёжа! Очнись! — Света трясла его за плечо, но тело было тяжелым, одеревеневшим. Она в ужасе отдернула руку. Сквозь тонкую ткань футболки кожу будто щипало лёгким, едва ощутимым током...

— Не ложись спать. Слова, произнесённые тётушкой Верой, были тихими, но в них стоял такой стальной лом, что Николай вздрогнул и чуть не уронил кружку с чаем. Они сидели на кухне её домика в вымирающей деревне на Куршской косе. За окном выл ноябрьский ветер, гоняя по улице тучи песка и жухлых листьев. — Что? — переспросил он, не веря своим ушам. — Не ложись. Вообще. Сегодня ночью. Ни на минуту. Тётушка Вера, высохшая, как щепка, женщина лет восьмидесяти, смотрела на него не мигая. Её глаза, цвета мутного янтаря, казалось, видели не его, а что-то за его спиной...

ПРИЗРАК НА ПРОКАТ ГЛАВА ПЕРВАЯ. ЗВОНОК Меня разбудил не звонок. Меня разбудило то, что звонок умолк. Тишина после третьего гудка в три ночи – штука более зловещая, чем самый истеричный крик. Я лежал, уставившись в потолок, который в предрассветной тьме казался низким и влажным, как крышка гроба. По привычке, доведённой до автоматизма за пятнадцать лет в угрозыске, я уже мысленно просканировал возможные варианты: пьяный друг (нет друзей), начальник с авралом (но я сам себе начальник в конторе «Частная...

— Да он же пустой! — Света ударила ведром о стенку колодца. Звук был глухим, утробным, словно она стукнула не по бетонным кольцам, а по чьей-то пустой черепной коробке. — Да не может быть, — буркнул её брат Игорь, отодвигая тяжелый деревянный щит, прикрывавший устье. Взял фонарь и направил луч в черную прорубь. Свет выхватил из темноты влажные, покрытые зелёной слизью бетонные стены, уходившие куда-то вниз. Воды не было видно. Ни капли. Но звук был. Тихое, размеренное, непрерывное… бульканье. Будто где-то очень глубоко, на самом дне мира, кто-то пускал пузыри через соломинку...