Мирослава Крафт | Рассказы

Диспетчер позвонила в половину второго ночи. Константин Андреевич Лыков уже спал — точнее, лежал в темноте и смотрел в потолок, потому что жена опять легла на край кровати и дышала так, будто он ей мешает даже спать рядом. Телефон завибрировал. Он взял, вышел на кухню, закрыл дверь. — Прорыв в подвале, Советская восемнадцать. Вас ближайший. — Еду. Он оделся в коридоре, не зажигая света. Нашёл ватник — тот висел на крючке уже семь лет, с тех пор как устроился в аварийку. Ватник пах соляркой и холодным железом...

Светлана пришла в семь сорок пять, как всегда. Встала у поста, сложила руки на животе, посмотрела в коридор туда, где была палата восемь. — Вера Николаевна, — сказала она, когда Вера проходила мимо с лотком. — Он ночью плакал? — Лариса Ивановна ведёт утренний обход, — сказал Вера, не останавливаясь. — Она вам всё скажет. Светлана кивнула. Отошла к окну. Встала там. Вера поставила лоток, расписалась в журнале, перешла к следующему посту. Оглянулась. Светлана всё стояла. Восемь лет на этом отделении — это значит, что ты знаешь, когда кому звонить...

Наряд лежал на капоте «газели» с восьми утра. Сергей Палыч расписался, не читая — как всегда, как двадцать лет подряд. Шариковая ручка оставила жирную линию под его фамилией, и он убрал бумагу во внутренний карман куртки, туда, где всегда носил документы. Пять монтажников ждали у лестниц. Работа на высоте двадцать два метра, башня подстанции на краю поля, ветер с утра боковой, но терпимый. — Грузим, — сказал он. Никита Чуриков, самый молодой из бригады, двадцать шесть лет, поднял страховочную систему последним...

Лена пришла в понедельник в половину восьмого — на сорок минут раньше первого урока. Поставила термос на подоконник, разложила карточки со слогами и стала переставлять парты. Рома Синицын не мог сидеть у окна: любое движение за стеклом выбивало его на час. Не ближе трёх метров к двери: выход должен быть виден, но недостижим. Не рядом с Лёшей Комаровым: тот громко смеялся, а Рома после громкого смеха кричал сам — долго и без слов. Директор сказала ей об этом в пятницу, в три часа дня. Без предупреждения...

Конверт лежал в тумбочке под стопкой бумажных салфеток — белый, плотный, надписан от руки. Нина вытащила его вместе с салфетками и только потом увидела: «Доктору Малинину. Спасибо». Она постояла секунду. Потом убрала конверт на подоконник. Продолжила вытирать тумбочку. Палата номер четыре была последней в её смене. Три предыдущие она убрала за два часа сорок минут — скребла полы, меняла пелёнки на кроватях, выносила судна и пакеты с памперсами, которые молодые папы приносили охапками и складывали куда попало...

Антон Сергеевич Мальцев подписал чертежи в пятницу в 17:42. Он поставил подпись синей ручкой, которую носил во внутреннем кармане пиджака уже одиннадцать лет — с тех пор, как защитил диссертацию. Привычка. Важные документы — только синей ручкой. Потом убрал папку в сейф, попрощался с секретаршей Таней и вышел на улицу, где его ждала жена с билетами в театр. В субботу он не думал о чертежах. В воскресенье тоже. В понедельник утром, в 8:14, ему написал Игорь Куликов: «Антон Сергеевич, у вас есть минута? Мне нужно кое-что показать»...

Мальчик сидел на краю кушетки и не болтал ногами. Это Марина Александровна заметила сразу — не потому что ребёнок был неподвижен, а потому что дети в четыре года всегда болтают ногами на кушетке. Это закон природы, такой же верный, как температура тела и частота дыхания. А этот сидел смирно, руки на коленях, и смотрел на стену с плакатом про мытьё рук. — Жалобы? — спросила Марина Александровна. Мать — молодая, лет двадцать восемь, в куртке с оторванной пуговицей на правом кармане — сказала: — Ну, вялый...

Максим Евгеньевич Горелов получил жалобу в среду утром. Девятнадцатая страница входящих. Он бы её пролистал — но зацепился взглядом за адрес: Садовая, 14. Это был его квартал. Не его дом, но его квартал. Он знал эту управляйку. Знал, что у них каждую зиму не топят третий подъезд. Знал, что председатель ТСЖ уже два года пишет им письма, а они отвечают отписками на фирменном бланке с логотипом «ЖКС-Партнёр». Жалоба была подписана Людмилой Антоновной Берёзовой, семьдесят один год, пенсионерка. Она писала...

В понедельник Андрей Николаевич вернулся в школу и увидел, что его кабинет занят химичкой. Не то чтобы она его захватила. Просто за время болезни директор Тамара Федосеевна переставила расписание, и теперь Лариса Сергеевна вела здесь семиклассников по пятницам с первого по четвёртый. Андрей Николаевич зашёл, поздоровался, забрал со стола журнал — Лариса Сергеевна кивнула, не обернувшись. За партами сидели двадцать три человека и смотрели на него как на нового ученика. Он прошёл в учительскую, открыл журнал девятого «б» и начал считать...

Почему она не поправила санитарку Нина Аркадьевна поняла, что что-то не так, когда санитарка Света вернулась с пустыми лотками слишком быстро. Пятнадцать минут. Три этажа. Двадцать четыре пациента. Нина Аркадьевна стояла у окна раздаточной, смотрела, как Света вешает халат на крючок, и уже знала — что-то она перепутала. Знала по тому, как та двигалась: быстро, не оглядываясь, с видом человека, который сделал дело и хочет чаю. — Свет, — сказала она. — Ты по какому списку разносила? — По вчерашнему, — ответила Света, не поворачиваясь...

Звонок прозвенел, но Наталья Сергеевна не встала. Она сидела за столом и смотрела на доску, где ещё оставалось написанное мелом: «1956. Венгрия. Причины восстания». Тряпка лежала рядом. Она не взяла её. В коридоре загрохотали стулья, понеслись голоса, хлопнула дверь — и всё стихло. Остался только Митя Фролов, который не торопился, перекладывал тетради медленнее обычного. Она на него не смотрела. Это было в пятницу. В понедельник утром ей позвонила завуч. Наталья Сергеевна вела историю в этой школе восемнадцать лет...

Предписание лежало на столе третий день. Нина Васильевна каждое утро приходила, клала на него папку с расписанием, и шла открывать двери. В среду пришёл Игорь из отдела культуры. Молодой, в пиджаке, с ноутбуком под мышкой. Сел напротив, раскрыл что-то, не посмотрел на неё. — Нина Васильевна, вы понимаете, что у вас есть тридцать дней. — Понимаю. — И что сумма — четыре миллиона двести. У учреждения таких денег нет и не будет. — Понимаю. — Тогда вы понимаете, что разумнее всего сейчас... — Нет, — сказала она...