Русское фентези

Когда я был ребёнком, бабка учила меня простым вещам: Не свисти в доме. Не смейся ночью. И главное — не бери ничего из леса. — Даже если сам в руки просится, — говорила она. — Особенно тогда. Я думал, это просто причуды старухи. Но потом вырос, уехал, вернулся. И однажды нарушил. Лето было сырое. Лес гудел, как ухо в лихорадке. Я пошёл по грибы, да не за грибами вышел — за тишиной. После развода и увольнения, как водится, хотелось просто исчезнуть. Вглубь леса дорогу я знал — ещё в детстве туда бегал...

Мне просто нужно было дешёвое жильё. Без пафоса, без ремонта, лишь бы с розетками и крышей над головой. После развода и увольнения я не мог себе позволить гостиницы — оставалась газета объявлений. Нашёл — «Сдаю комнату. Тихо, спокойно, для мужчины. 5000 в месяц. Только не трогать дверь в кладовку». Позвонил. Голос у старушки был приятный, с легкой хрипотцой. Назначила встречу. Дом оказался частный, старый, на отшибе. Внутри — антикварная мебель, настенные часы с кукушкой, и та самая дверь в конце коридора, заклеенная белой бумагой крест-накрест...

Когда я вышла за господина Альбера, мне было девятнадцать. Мать говорила — лучшее приданое — тишина. А молчаливее Альбера я ещё не встречала: с полуприкрытыми веками, тонкими пальцами и левой рукой, в которой всегда сжимал перчатку. Не носил её, нет — просто держал, будто помнил о чём-то, что нельзя отпустить. Он был вдовец, и это знали все. — Жена его была прекрасна, — шептали в городке. — Да только недолго. Умерла через месяц после свадьбы. — Не вынесла здешнего климата, — говорили одни. — Или здешнего мужа, — шептали другие...

Когда я купил этот дом, он казался идеальным: старая дача в глуши, обшарпанная, но с характером. Соседи — далеко, лес — близко, тишина — абсолютная. Я как раз переживал развод и хотел остаться один. Без звонков, без советов. Даже без интернета. Первые пару недель были как в отпуске. Я пил чай на веранде, читал старые книги, иногда ходил в лес — и впервые за долгое время дышал свободно. Но потом началось. Сначала я думал, что мне показалось. Три тихих стука. Где-то снизу. Чётких, как будто кто-то костяшками по дереву: тук-тук-тук...

Продолжение про доктора уже можно найти здесь: Буду рада вашим комментариям, мыслям и предположениям — что же ждёт Доктора на свободе? Поддержите лайком или репостом — это придаёт сил писать дальше!

«Последний день — не когда уходишь. А когда тебя всё ещё зовут по имени.» Утро в лечебнице началось, как обычно. Но воздух уже пах не хвоей, не спиртом, а — чем-то прощальным. Как перед грозой. Только внутри. Доктор пришёл пораньше. Протёр стол. Подправил бирки на банках. Взял свою ручку — ту самую, что когда-то перестала писать диагнозы и начала писать судьбы. Посмотрел в окно. И сказал себе: — Ну, пошли. Последний обход. Последний день. Последний… я. Эразм ждал у шкафа. Одет, как всегда, безупречно...

Август в Мракополье. Начало. 1–10 августа: Пора сенокоса, жнивья и… необъяснимых шумов в полях. Официально — сенокос. По факту — всё, что может ползать, прыгать и выть, вылезает на запах свежескошенного сена. Селяне косят. И крестятся. Штопка говорит: — Покос — как покойник. Главное — быстро и не глядя назад. Народные приметы Мракополья: •Если во время сенокоса кто-то кричит «Эй!» — не оборачивайся. Это либо сосед зовёт, либо хмырь из болот. •Если в сене завелся шёпот — хорошая трава. Для снадобий...

Я приехал в деревню Муторкино ранней весной. Здесь живёт моя тётка Дарья, самая старшая из рода, и я решил помочь ей по хозяйству. В деревне — тишина и болота. Ни магазинов, ни автобусов. Только кривые избушки и старый храм с колокольней, которая вот-вот развалится. В первую же ночь я узнал, что здесь есть свои правила. — После полуночи в окна не выглядывай, — сказала тётка, когда мы ужинали. — На улице-то в эти дни никого нет, а если покажется, что кто-то ходит… это не люди. — А какие дни? — спросил я...

«Хочешь понять, что такое безысходность? Спроси многодетную мать, сколько раз за день она мечтала о простерилизованной кастрюле… и себе.» Утро. Кабинет. Доктор привычно записывает в журнал: Пациент №1 — сопли. Пациент №2 — сопли + нога. Пациент №3 — не сопли. Уже прогресс. И тут… заходит она. Марфа Ивановна. Возраст — 28. Детей — 6. Грудь — одна на всех. Под глазами — почтовые мешки. На лице — тень надежды и след вчерашнего борща. Марфа (робко): — Доктор… я это… (в сторону, почти шепотом) — Можно...

За месяц до торжества… Севастьян понял простую вещь: свадьба с ведьмой — это не штамп в книге заговоров. Это квест. С проклятьями, интерактивом и возможностью остаться тапочками. Аграфена (деловито, со списком на бересте): — Значит так. Чтобы вступить в наш ведьмин род, ты должен пройти три испытания. — Первое — проверка духами. — Второе — ритуал сопереживания. — И третье… ну, если доживёшь — свадебный пир. С живыми и почти живыми. Испытание первое: духи предков Севастьяна завели в баню. Но не просто в баню, а в ту самую — обиталище предков Аграфены...

Доктор бродит по коридору. Всё знакомо — каждая доска, скрип, щель в оконной раме. Он идёт медленно, будто прощается с тенями. Из окна пахнет пыльной ромашкой и перегретой солью. На двери подвала — нет его ключа. Он отдал его Эразму. И теперь лишь слышит — шаги, гулкие, осторожные. Там, внизу, новый доктор беседует с Остатком. Говорит спокойно. Иногда — записывает. Иногда… смеётся. Доктор прислоняется к стене. Штопка спит. Аграфена что-то бормочет во сне, как всегда. Сквозняк гоняет пыль. И вдруг… Он шепчет...

Кабинет Архибальда. Вечер. Доктор заходит, захлопнув дверь чуть громче, чем нужно. На лице — тень. В руках — кружка, дрожащая от горячего чая и раздражения. Архибальд даже не поворачивается. Сидит у окна, курит трубку. Вечер стекает с подоконника каплями дыма. — Он меня бесит, — выпаливает доктор. — Эразм этот. Ходит, как хозяин. Говорит… витиевато. Всё знает. Всё видит. Даже у Штопки спрашивает, как заваривать зверобой. Хотя сам, наверное, с ним родился. — Он принимает дела, — спокойно говорит Архибальд...