Мила Менка

В своём новом романе я избегаю привязывать сюжет к определённой стране, но вдохновляюсь бытом 17-18 вв. Не могу не поделиться с вами своими находками: Вот, например, работа Франсуа Буше («La Toilette intime» 1760-е): Три другие картины написаны голландским живописцем, менее известным, чем его знаменитый современник, земляк и коллега Рембрант, Яном Стеном: Обратите внимания на покрой брюк скрипача. Почему мыски его туфель развернуты в разные стороны? Вряд ли это мода, скорее всего он просто пьян...

Мне давно хочется написать роман. И вот я собираюсь, собираюсь... год прошёл, затем ещё два. И я поняла, что никогда не напишу. Надо делать или нет. Для меня единственный способ на сегодня, это писать в процессе. Чтобы ты, мой дорогой читатель, был рядом и мог высказать мне своё мнение. Мне оно нужно и важно. Начнём. Глава первая. Званый день. За верную службу король пожаловал Дьюле Бартойе замок с окрестными деревнями, плодородные земли и титул графа. Его Величество почитал Бартойю другом — тот не раз доказывал свою преданность и однажды спас монарху жизнь...

Прошло время. Был теплый летний вечер, я сидел у себя на веранде, и прожигал время игрой в лото со своими гостями – четой Ивакиных. От безделья я пристрастился курить сигары. Мне уже не терпелось сбежать из дома, хоть на войну, хоть в Новый Свет, на поиски приключений. Но, слава Богу, подходящей войны не случилось, а в Новый Свет я отправиться пока не решался. От Винеров давно не было никаких известий. Фрол, так и не получив от меня письменного согласия о вступлении в Охотничий Клуб, попросил расчета и отбыл в неизвестном мне направлении...

Очнулся я от холода. Руки были не свободны, суставы ныли. Я сидел в деревянной клетке вроде той, из которой легкомысленно выпустил оборотня прошлой осенью. Вокруг горели факелы, разгоняя подступавшую со всех сторон темноту. «Очнулся!» «Граф очнулся!» «Можно приступать!» «Начинаем!» – долетали до меня обрывки фраз, но как – бы издалека. Никого не было видно вокруг, однако было заметно, что обступившая клетку мгла шевелится. Потом я понял, что это были люди в длинных плащах, с лицами, скрытыми куколями-капюшонами...

Не раз и не два вспомнил я слова мудрого почтмейстера, сидя у себя в Стрешневке, изнывая и жирея от сытой и малоподвижной помещичьей жизни. В декабре заезжал ко мне сосед, помещик Ивакин. Передавал с оказией привет от Николая Винера, и письменное приглашение пожаловать к нему на квартиру праздновать Рождество. Я отказался, передав на словах, что после Пасхи обязательно навещу его. Дважды я выбирался на охоту на зайца, но оба раза неудачно. В первый раз, откуда не возьмись, налетела снежная буря, такая сильная, что за секунды стало видно не далее собственного носа...

Мы посмеялись, и отправились в Фирсановку пешком, почти налегке, если не считать моего саквояжа. В пути решили не останавливаться, чтобы успеть в деревню к вечеру, однако случилась досадная вещь: я сбил в кровь ноги, потому что был не готов шествовать несколько часов кряду и попросту надел не те сапоги. Ночевать в лесу было смерти подобно, не загрызут, так замерзнем. Идти осталось немного, только вот я слишком долго не обращал внимания на боль, и теперь был абсолютно беспомощен – до деревни мне не дойти...

Увидеть женщину, родившую сына от моего отца мне не больно хотелось. Но поездка могла оказаться полезной: во-первых, я мог, наконец, пролить свет на некоторые факты, которые помогли бы мне разобраться: в самом ли деле у меня есть брат? Если это правда, пожалуй, я был бы только рад, несмотря на пикантные обстоятельства его появления на свет. После смерти матушки я остался один на всем белом свете, если не считать тетку по отцу, доживающую свой век на чужбине (она была замужем за немцем и писала мне редкие письма из Ганновера)...

Наутро я проснулся на диване в том же кабинете. Меня разбудил Федор, рубивший дрова на улице. Каждый удар топора отдавался у меня в голове. Камин, вероятно, погас ещё ночью, комната остыла, и я ощутил, что изрядно замерз. Я дотянулся до шнурка и дернул несколько раз. Никто не явился. Несмотря на разбитое свое состояние, я встал и посмотрел в окно. Кроме Федора во дворе не было ни души, но была видна незнакомая коляска: дорогая, запряженная парой гнедых. «Должно быть, доктор!» – подумалось мне, но я тут же отмел эту мысль – доктора не ездят в таких дорогих колясках...

Прошло два года, как я уединился в фамильной усадьбе в Стрешневке. Родительница моя, добрейшая Агафья Ниловна, никак не могла поверить в то, что годом раньше скончался мой батюшка. «А что это, Леонид Прокофьич к нам не идут, кофий-то, поди, уже холодный!» – бросала она на меня беспомощный взгляд. Я доставал из шкапа горелку, которая верой и правдой служила мне в химических опытах, и, в который раз, подогревал кофейник на огне. Поначалу я деликатно напоминал ей о том, что папенька умер, но она словно не слышала, вернее, не хотела слышать правду, и я, в конце концов, смирился...

Он бы и внимания на неё не обратил, если бы не настойчивый взгляд, который он поймал на себе, листая книгу. Одета девушка была старомодно, даже в какой-то степени вызывающе: на ней было коктейльное платье и совсем не подходящая к нему шляпа. Дамочка откровенно смотрела на него. Он даже подумал, не испачкался ли, или, может быть, не узнал старую знакомую. Перехватив его взгляд, она ещё несколько мгновений смотрела на него, после чего резко повернулась и вышла из магазина. Он зашёл в этот книжный, на улице Фучика, с определённой целью — купить подарок своему младшему брату...

Начало | Предыдущая глава 9. Живой покойник Монах поставил свою ношу на дорогу и, молитвенно сложив руки, вел очередную беседу с Богом. Закончив, он попросил вина, чтобы смочить горло. Тем временем ветер донес до нас запах гари. – Надо торопиться! Я принял из рук монаха бутылку, и мы продолжили путь. В Хексте нас ожидал неприятный сюрприз. Местные жители, словно сговорившись, под разными предлогами отказывали нам в ночлеге. Люди боялись. Нас не спасла даже тонзура Йогана… Нам ничего не оставалось,...