Женщина из канала
Двадцать седьмого февраля тысяча девятьсот двадцатого года берлинский полицейский вытащил из Ландвер-канала женщину без документов.
Вода была ледяной. Февраль в Берлине — это не шутки. А она прыгнула с моста.
Когда её доставили в госпиталь, врачи обнаружили странное. На её теле были шрамы. Много шрамов. На голове, на груди, на руках. Будто её когда-то то ли резали, то ли в неё стреляли.
Она не говорила.
Совсем.
Её спрашивали — как вас зовут? Откуда вы? Есть ли родственники?
Молчание.
Только глаза — серые, усталые, будто видевшие что-то, о чём лучше не вспоминать.
Через несколько дней её перевели в психиатрическую лечебницу Дальдорф. В документах написали: «Фройляйн Унбеканнт». По-немецки это означает «мисс Неизвестная».
И вот так — без имени, без прошлого, без единого слова — она провела следующие два года.
Дальдорф в те годы был огромным. Тысячи пациентов. Длинные коридоры. Женщины в одинаковых халатах.
«Мисс Неизвестная» ничем не выделялась. Сидела у окна. Иногда листала газеты — те, что приносили другие пациентки. Иногда смотрела в стену.
А газеты в те годы писали об одном.
О России. О революции. О царской семье, которую расстреляли в подвале дома Ипатьева в июле восемнадцатого года.
Николай Второй. Императрица Александра. Их сын Алексей. Четыре дочери — Ольга, Татьяна, Мария и младшая, Анастасия.
Официальная версия: погибли все.
Но тела так и не нашли.
И слухи ходили разные. Что кто-то выжил. Что одну из дочерей спас солдат. Что она бежала. Что она где-то скрывается.
Слухи — они такие. Живут своей жизнью.
А «Мисс Неизвестная» читала газеты и молчала.
В тысяча девятьсот двадцать первом году в Дальдорф поступила новая пациентка. Клара Пойтерт. Немолодая, беспокойная, с живыми глазами и слишком длинным языком.
Клара заметила молчаливую женщину в первый же день.
И сказала ей:
— Ваше лицо мне знакомо.
«Мисс Неизвестная» не ответила. Но и не отвернулась.
Клара не отставала. Она листала те же газеты. Смотрела на фотографии царской семьи. Смотрела на женщину у окна.
И однажды — это было уже ближе к концу двадцать первого года — Клара подошла к ней и прошептала:
— Вы — одна из них. Из Романовых. Я знаю.
«Мисс Неизвестная» приложила палец к губам.
Молчи.
Но Клара не умела молчать.
***
В январе тысяча девятьсот двадцать второго года Клару Пойтерт выписали из Дальдорфа.
И она тут же начала рассказывать.
Всем подряд. Русским эмигрантам, которых в Берлине было полно. Бывшим офицерам, бывшим придворным, бывшим кому угодно — все они бежали от революции и жили теперь в дешёвых пансионах, перебиваясь случайными заработками.
— В Дальдорфе сидит великая княжна, — говорила Клара. — Я видела её своими глазами. Это Татьяна. Вторая дочь царя.
Почему Татьяна? Потому что на фотографиях Татьяна была высокой и стройной. А «Мисс Неизвестная» — худая, изнурённая — вполне могла сойти за неё.
Слухи разлетелись мгновенно.
И в начале двадцать второго года в Дальдорф потянулись посетители.
Первым пришёл капитан Николай фон Швабе — бывший офицер русской армии, эмигрант. Он смотрел на женщину долго. Она — на него.
За ним приехала баронесса Софья Буксгевден — бывшая фрейлина императрицы. Та самая, которая знала царскую семью лично.
Баронесса вошла в палату. Посмотрела. Нахмурилась.
И сказала:
— Это не Татьяна.
Пауза.
— Она слишком низкого роста. Татьяна была высокой. А эта женщина — нет.
И вот тут случилось то, чего никто не ожидал.
«Мисс Неизвестная» — которая всё это время не произнесла ни слова — вдруг заговорила.
По-немецки. С лёгким акцентом, который одни называли русским, а другие — польским.
— Я не говорила, что я Татьяна.
Пять слов.
Первые за два года.
И они изменили всё.
После этого капитан Швабе принёс ей список.
Список имён. Всех детей Николая Второго.
Ольга. Татьяна. Мария. Анастасия. Алексей.
— Покажите, — сказал он. — Кто вы?
Женщина взяла карандаш.
Вычеркнула Ольгу.
Вычеркнула Татьяну.
Вычеркнула Марию.
Вычеркнула Алексея.
Осталось одно имя.
Анастасия.
— Это вы? — спросил Швабе. — Вы — великая княжна Анастасия?
Она не ответила.
Но и не возразила.
И с этого момента началась история, которая будет длиться семьдесят четыре года. История, которая разделит семью Романовых на два лагеря. История, которая закончится только тогда, когда заговорит ДНК.
А пока — май тысяча девятьсот двадцать второго года. «Мисс Неизвестная» выписывается из Дальдорфа. Переезжает к барону фон Клейсту — одному из тех, кто поверил.
И мир начинает гадать: кто эта женщина?
Чудом выжившая княжна?
Или самозванка?
***
Но чтобы понять, почему эта история вообще стала возможной, нужно вернуться назад. На четыре года. В ночь на семнадцатое июля тысяча девятьсот восемнадцатого.
Екатеринбург. Дом инженера Ипатьева. Подвал.
Что там произошло — мир узнал не сразу. Большевики молчали. Слухи противоречили друг другу.
Официально объявили только о расстреле Николая. Про семью — ничего конкретного. То ли увезли. То ли спрятали. То ли...
Правда просачивалась по каплям. Белые заняли Екатеринбург через неделю после расстрела. Нашли дом. Нашли подвал со следами пуль. Нашли обгоревшие вещи в лесу за городом.
Но тел — не нашли.
Ни одного.
И вот это — отсутствие тел — породило легенду.
Что кто-то выжил.
Что одну из дочерей — может быть, младшую, может быть, Анастасию — спас сочувствующий солдат. Что она бежала. Что она потеряла память от шока. Что она где-то скрывается.
Семнадцатилетняя Анастасия.
Шалунья. Проказница. Любимица отца.
Та, которая строила рожицы на официальных фотографиях. Та, которая прятала камни в снежки и кидалась ими в сестёр. Та, которая передразнивала придворных за их спинами.
Могла ли она выжить?
В восемнадцатом году многие верили — да. Могла.
Тела-то не нашли.
А значит — надежда оставалась.
***
Прошло три года.
Женщина, которая вычеркнула все имена, кроме одного, жила теперь не в лечебнице.
Она переезжала от сочувствующего к сочувствующему. Жила у барона фон Клейста. Потом у других. Её называли то «Чайковская» — по имени солдата, который якобы её спас — то «Анна».
Анна Чайковская. Потом — Анна Андерсон.
Имя, под которым она войдёт в историю.
Одни верили ей безоговорочно. Другие — категорически отвергали.
Но самое главное — самое важное — должно было случиться летом тысяча девятьсот двадцать пятого года.
Потому что в июле двадцать пятого приехали те, кто знал настоящую Анастасию лично.
Пьер Жильяр. Швейцарец. Учитель французского языка царских детей. Он провёл с ними тринадцать лет — с тысяча девятьсот пятого по тысяча девятьсот восемнадцатый. Он учил Анастасию с восьми лет. Он знал её голос, её смех, её повадки.
И его жена — Александра Теглева. Шура, как её называли. Няня царских детей. Та, которая укладывала маленькую Анастасию спать. Которая знала родинки на её теле. Которая помнила, как она выглядела без придворного платья и без причёски.
Если кто-то мог узнать настоящую Анастасию — это были они.
Двадцать седьмого июля тысяча девятьсот двадцать пятого года Жильяр и Шура приехали в госпиталь Святой Марии в Берлине.
Анна лежала там с туберкулёзом. Инфекция поразила руку. Она была при смерти.
Буквально.
Врачи говорили — не выживет. Она весила тридцать два килограмма. Кожа да кости. Лицо — как у скелета.
Жильяр и Шура вошли в палату.
Анна лежала на кровати. Едва в сознании. Глаза полузакрыты.
Шура подошла ближе.
Посмотрела.
И что-то в ней тут же дрогнуло.
Она потом рассказывала — это было как удар. Как будто увидела что-то знакомое в чертах этого измождённого лица. Что-то из прошлого. Из той жизни, которая закончилась в подвале Ипатьева.
Но Анна не узнала её.
Она посмотрела на Шуру — и приняла её за другую женщину.
— Тётя Ольга? — прошептала она.
Тётя Ольга — это была сестра Николая Второго. Великая княгиня Ольга Александровна.
Шура — не тётя Ольга. Шура — няня.
Анастасия никогда бы не перепутала.
Но эта женщина — перепутала.
Когда Шура уходила из палаты, она плакала.
Жильяр спросил её потом:
— Это она?
И Шура ответила:
— Тело — её. Я узнаю это тело. Но она думала, что я — тётя Ольга. Она не узнала меня.
Жильяр был осторожен в выводах.
Он сказал датскому послу Херлуфу Захле:
— Мы уезжаем, не имея возможности сказать, что это не великая княжна Анастасия.
Не «это она».
Но и не «это не она».
Что-то среднее. Что-то неопределённое.
И вот тогда — осенью двадцать пятого — было решено: пусть приедет та, кого Анна назвала «тётей Ольгой».
Настоящая тётя Ольга.
Сестра царя.
Та, которая знала свою племянницу с рождения.
***
В октябре тысяча девятьсот двадцать пятого года великая княгиня Ольга Александровна приехала в Берлин.
Она жила тогда в Дании — с тех пор как бежала из России в двадцатом году. Она потеряла брата, невестку, племянников и племянниц. Всю семью. Всех.
И вот ей сказали: возможно, одна из них жива.
Возможно, Анастасия — её крестница, её любимица, её «Швыбзик», как она её называла — выжила.
Ольга приехала.
Её встретили Жильяр с Шурой. Вместе они отправились в клинику Моммзена — туда перевели Анну после госпиталя Святой Марии.
Ольга вошла в палату.
Анна лежала на кровати. Худая. Бледная. Глаза — огромные на исхудавшем лице.
Ольга села рядом.
И началось то, что потом назовут самым важным свидетельством в этом деле.
Четыре дня.
Четыре дня Ольга приходила в эту палату.
Сидела у кровати. Смотрела. Задавала вопросы.
Анна отвечала — когда хотела. Иногда молчала. Иногда сердилась. Иногда отворачивалась к стене.
Ольга показывала ей фотографии. Старые фотографии царской семьи.
Анна смотрела на них без выражения. Ни искры узнавания. Ни радости. Ни слёз.
Ольга заметила ещё кое-что.
Анна говорила только по-немецки.
Только.
Ни слова по-русски. Ни слова по-английски. Ни слова по-французски.
А настоящая Анастасия?
Она свободно говорила по-русски — это был её родной язык. По-английски — мать была внучкой королевы Виктории. По-французски — этому учил Жильяр.
Но немецкого — немецкого Анастасия не знала вообще.
В царской семье немецкий не любили. Война с Германией, ненависть к «бошам» — немецкий язык был под негласным запретом.
А эта женщина говорила только по-немецки.
Ольга сидела у кровати.
Смотрела на это лицо — худое, постаревшее, совсем не похожее на круглощёкую девочку из её воспоминаний.
И думала.
Нос — другой. Рот — другой. Глаза — может быть, похожи. Но всё остальное...
Её племяннице было бы двадцать четыре года в двадцать пятом. Эта женщина выглядела на все сорок.
Четыре дня.
Четыре дня Ольга искала хоть что-то. Хоть малейшую зацепку. Хоть один жест, одно слово, один взгляд, который сказал бы ей — да, это она, это моя Анастасия, это моя девочка.
Она так хотела поверить.
Она приехала из Дании с надеждой в сердце. С надеждой, что хоть кто-то выжил. Что не все погибли в том подвале.
Но надежда — это одно.
А правда — это другое.
***
На пятый день Ольга вышла из палаты.
В коридоре ждал Жильяр.
Он видел её лицо. Бледное. Постаревшее за эти четыре дня. Как будто она сама пережила что-то страшное.
— Ну что? — спросил он. — Это она?
Ольга молчала.
Очень долго молчала.
А потом сказала три слова.
Три слова, которые решили судьбу этой женщины.
Три слова, которые семья Романовых будет оспаривать ещё пятьдесят лет.
Три слова, после которых одни скажут — Ольга права. А другие скажут — Ольга ошиблась.
Что это были за слова?
Вы узнаете завтра.
Подпишитесь, чтобы не пропустить вторую часть!
Завтра — что ответила Ольга. Кем оказалась эта женщина на самом деле. И как ДНК-тест через семьдесят лет поставил точку в этой истории.