Приезд
Настя приехала в июле. Поезд шёл всю ночь от Москвы, и она выспалась. С вокзала — на маршрутку, с маршрутки — пешком, два километра по просёлку. Сандалии забились пылью, и она жалела, что не взяла кроссовки.
Деревня встретила тишиной. Собаки не лаяли. Даже петухи замолкли, когда она прошла мимо забора.
Дверь дома Глафиры Андреевны была открыта. Не настежь — просто приоткрыта, на цепочку из внутренней стороны.
— Баб?
Глафира вышла из кухни. Пухлые руки вытерла о передник. Седые косы лежали на плечах, как всегда. Вязаный жилет — тот, что Настя помнила с детства — немного растянулся на животе. На шее — чётки, которые Настя раньше не видела.
— Приехала.
Не вопрос. Утверждение. Глафира обняла внучку, но быстро. Как будто боялась, что если задержится, что-то случится. Или как будто коснулась чего-то горячего.
Настя бросила сумку в прихожую. В доме пахло сухим льном и старой бумагой. На стене — фотография деда Василия молодого, в рубахе с вышивкой. Рядом — фото, которое Настя не видела раньше: женщина с косой до пояса, в чёрном сарафане. Лицо размытое, будто кто-то трогал стекло пальцами много раз, много лет.
— Это кто?
Глафира посмотрела на стену. Замолчала. Потом повернулась к плите.
— Обед готов.
Настя хотела спросить ещё раз. Но бабушка уже мешала суп ложкой, медленно, старательно, будто от этого зависело больше, чем просто накормить внучку. Ложка царапала дно кастрюли.
Дед Василий сидел за столом. Сгорбленный, в ватных штанах, с запахом табака и льна, который ничто не могло выветрить — ни проветривание, ни время. Он кивнул Насте. Не улыбнулся.
— Как учёба?
— Закончила. Теперь каникулы.
— Каникулы, — повторил дед. — А потом?
— Потом работа. Или ещё учёба.
Дед кивнул снова. Замолчал. Ел суп медленно, не глядя в тарелку. Как будто считал ложки.
После обеда Настя вышла покурить. Дед смотрел ей вслед. Глафира тоже смотрела, но из окна кухни. Никто не сказал, что курить вредно. В этой деревне так не говорили.
Чулан
На третий день Насте стало скучно. Интернет ловил только у забора, и то — одна черточка. 4G мигал и пропадал. Она решила найти старые журналы или хотя бы платок, который можно было бы переделать в топ. Или просто посмотреть, что в чулане. В детстве туда не пускали.
Чулан находился за кухней. Дверь приоткрывалась с трудом — что-то мешало снизу. Настя толкнула плечом. Дерево было сырое, тяжёлое.
Внутри было темно. Пахло нафталином и землёй. Свет из коридора резал пространство полосой. На полу — коробки с посудой, сломанный утюг, охапка сухих вёток. Картонные коробки промокли по углам. И в углу, прислонённая к стене, — прялка.
Настя узнала её из школьного учебника. Веретено, колесо, педаль. Дерево потемнело от времени, но не гнилое. На оси — намотана нить. Чёрная. Не тёмно-серая, а именно чёрная, как смоль. Нить была тонкая, но лежала ровно, без петель. Намотана плотно, аккуратно, как будто кто-то закончил работу вчера.
Настя потянулась к ней.
— Баб! Ты тут что, музей держишь?
Глафира вошла в чулан. Увидела прялку. Лицо изменилось — не испугалась, а... исчезла. Словно кто-то вытащил из неё воздух. Пухлые руки повисли.
— Убери.
— Да это же...
— Убери, говорю!
Глафира схватила прялку. Руки дрожали. Она отнесла её вглубь чулана, спрятала за коробки, придавила охапкой веток. Дышала тяжело. Жилет намок под мышками.
Настя достала телефон. Успела сфотографировать. Вспышка вырвала чёрную нить из темноты — на мгновение она засветилась, как жила.
— Баб, это же просто старьё.
Глафира не ответила. Вышла из чулана и захлопнула дверь. Замок щёлкнул. Не запирался никогда раньше.
Сарай
Дед Василий сидел на лавке у дома. Слышал крик Глафиры. Услышал, как захлопнулась дверь чулана. Слышал, как Настя говорила про музей.
— Что там нашли? — спросил он.
Настя вышла на крыльцо. Показала фото в телефоне. Экран был в трещинах по углу, но картинка читалась.
— Дед, а ты знаешь, что баба прялку прячет? С чёрной ниткой. Как в фильме ужасов.
Василий Тимофеевич посмотрел на экран. Потом на дом. Потом на сарай. Его глаза были мутные, но в этот момент Настя подумала, что он видит что-то за её спиной. Что-то, чего нет.
— В сарае есть топор?
— Не знаю. Зачем?
Дед не ответил. Встал. Пошёл к сараю. Сгорбленная спина двигалась медленно, но уверенно. Дверь сарая скрипнула. Закрылась.
Глафира вышла на крыльцо. Посмотрела вслед. Руки сжали порог.
— Он до вечера не выйдет, — сказала она.
— Почему?
— Так надо.
— Баб, что за прялка?
Глафира замолчала. Избегала имени. Не сказала «бабкина». Не сказала «мамина». Просто посмотрела на закрытую дверь сарая.
— Идём есть.
Веретено
Вечером Глафира пошла в сарай. Настя следом. Она никогда не была в дедовом сарае — туда не пускали. Даже в детстве, когда пряталась в прятки.
Внутри пахло пылью и смолой. Дед сидел на табуретке, курил. На полу — прялка. Глафира принесла её сюда. Сама. Никто не просил.
— Сорок лет, — сказала она.
Дед кивнул. Не спросил, о чём речь. Он знал.
Глафира села на корточки. Впервые за сорок лет коснулась веретена. Пухлые пальцы обхватили ось. Дерево было липкое от смолы и пота. Она потянула нить.
Нить не размоталась. Она ломалась. Короткими отрезками, как проволока. Тук. Тук. Тук. Куски чёрной нити падали на грязный пол сарая. Каждый кусок — звук, будто кто-то стучал изнутри.
Настя смотрела. Не иронично. Не резко. Просто смотрела. Серьга в носу поблёскивала в полумраке.
— Баб, это же...
Глафира оборвала.
— Это не просто.
Дед Василий затянулся. Дым заволок угол. Мутные глаза закрылись.
— Твоя бабка, — сказал он наконец. — Она плакала. Каждое воскресенье у колодца. Помнишь?
Глафира замерла. В руке остался кусок чёрной нити. Двадцать сантиметров. Жёсткий.
— Помню.
— А я молчал. Шестьдесят лет молчу. Потому что спросили — я ответил вопросом на вопрос. Так надо было.
Настя хотела сказать что-то. Не сказала. Дым пах старостью. Веретено стояло на полу, пустое. Чёрные куски лежали вокруг, как мёртвые змеи.
Глафира поднялась. Колени хрустнули. Она положила остаток нити на ладонь Насте.
— Трогай.
Настя тронула. Нить была сухая, жёсткая. Не шёлк, не шерсть. Что-то другое.
— Это не шерсть, — сказала Глафира. — Это не лён.
— Что тогда?
Глафира посмотрела на деда. Дед смотрел на прялку.
— Это плач, — сказала Глафира. — Но я не могу.
Она не договорила. Замолчала на полуслове. Ушла из сарая. Дверь оставила открытой.
Люба
На следующий день пришла соседка Люба. Плотная, в платке с цветочками, с громким голосом, который слышался через три двора. Она несла миску с ягодами.
— Глафира Андреевна! Ты слышала, у Клюквиных коза окотилась! Трое!
Глафира вышла. Люба сразу замолчала. Посмотрела на лицо хозяйки. На красные глаза.
— Что случилось?
— Ничего.
— Не ври. Я помню, как твоя бабка плакала у колодца. Каждое воскресенье. А ты стояла рядом. Молчала. Что это было?
Глафира посмотрела на сарай. Дверь была закрыта. Дед не выходил с утра.
— Это было... — она замолчала на полуслове. — Не твоё дело, Люба.
Люба захихикала. Любила чужие тайны. Передала миску.
— А я видела. Чёрная нить — это приворот. На мужика. На твоего, может? Он ведь у тебя какой был — тихий, покорный. Не ушёл бы, если бы не приворот. Или наоборот — ушёл, потому что приворот спал.
Глафира сжала кулаки. Пухлые пальцы побелели.
— Не говори имя.
— Да ладно тебе. Покойный он, покойный. А нить-то чёрная — это ж знак. Я в интернете читала.
Глафира повернулась и ушла в дом. Не взяла ягоды.
Фото
Настя сидела на крыльце. Листала телефон. Под фото прялки — 127 лайков. Комментарий первый, закреплённый: «чёрная нить — это же приворот?»
Она вошла на кухню. Глафира стояла у окна. Смотрела на сарай. Руки сжимали подоконник.
— Баб, — Настя протянула телефон. — Смотри. «Нашла артефакт». 127 лайков.
Глафира взяла телефон. Пальцы замерли над экраном. Она прочитала комментарий. Потом ещё раз. Губы шевелились, но звука не было.
И в первый раз произнесла вслух:
— Это не приворот. Это плач.
Настя замолчала. За окном темнело. В сарае не горел свет. Дверь сарая была закрыта.