Глафира Андреевна не спала всю ночь. Веретено лежало в чулане за дверью, но она слышала, как крутится. Не ушами — кожей. Точно так же, как слышала, когда бабка крутила в сенях, а она, маленькая, пряталась под лавку и считала обороты. Семьдесят два. Всегда семьдесят два. А потом бабка резко обрывала нитку и шла к колодцу. И плакала.
Утром Глафира встала в темноте. Не включала свет — глаза сами привыкли к полумраку. Надела вязаный жилет, который вязала ещё при маме. Пухлые руки дрожали, когда она застёгивала пуговицы. Два оборота. Ночью нитка стала длиннее на два оборота, хотя никто не крутил. Настя вчера уехала в город, телефон в руке не выпускала, смеялась: «Баб, это же просто старьё». Глафира молчала. Старьё не крутится само по ночам.
Она впервые в жизни ехала к Раисе.
Дорога шла через болото, потом — лесной просёлок. Глафира шла пешком. В деревне на севере России автобусы ходят раз в неделю, а сегодня не тот день. Сумка была пустая, только в кармане жилета — кусок чёрной нитки, оборванный вчера от веретена. Нить ломалась, как проволока. Глафира обернула её в салфетку, которую тридцать лет хранила для гостей.
Изба стояла на краю, за кладбищем. Не церковным — старым, деревенским, где кресты без имени и проваливаются в землю. Глафира знала этот путь. Муж Игорь лежал там, рядом с безымянным крестом. Она ходила к нему каждое воскресенье. Сорок лет. И ни разу не заходила дальше, к избе Раисы.
Аня стояла у двери. Каре, джинсы, свитер. Руки скрещены.
— Пришла, — сказала она. Не вопросом.
Глафира кивнула. Поднялась на крыльцо. Ступеньки скрипели, как у них в сарае.
— Не бойся, — сказала Аня. — Она так с духами общается.
Внутри пахло сухими травами. Не больничным запахом, а летним — сеном, мятой, чем-то горьким. Раиса сидела за столом. Сухонькая, в тёмном платке. Глаза светлые, почти прозрачные. Перед ней на сукне лежали веточки — она перебирала их пальцами, не глядя.
— Садись, — сказала Раиса. Нараспев. Коротко.
Глафира села. Стул был низкий, и её пухлые руки легли на колени тяжело, как тесто.
— Веретено, — сказала Глафира. И замолчала. Она не умела говорить целыми фразами. Сорок лет молчания научили обрывкам.
Раиса посмотрела на неё. Долго. Потом протянула руку.
— Покажи.
Глафира достала салфетку. Развернула. Чёрная нитка лежала на белой ткани, как порез.
Раиса взяла её. Поднесла к свету из окна. Не гадая, не колдуя — просто смотрела, как смотрят на слово, написанное давно и непрочитанное.
— Это не нитка, — сказала Раиса. — Это слово, которое не сказали.
Глафира замерла. В груди что-то сжалось — не сердце, а глубже, там, где молчание живёт.
— Семьдесят два оборота, — продолжала Раиса. — Семьдесят два воскресенья без имени.
Глафира открыла рот. Закрыла. Она хотела спросить — чьё имя? — но имя застряло в горле, как тогда, когда мама умерла, и она не плакала, потому что дед сказал: «Не надо. Она и так услышит».
— Чужое веретено не крути, — сказала Раиса. — Чужой плач на себя намотаешь.
Она положила нитку на стол. Отпустила. Глафира смотрела на неё — чёрную, тонкую, как волос.
— Я тронула, — выдохнула Глафира. — Вчера. Впервые за сорок лет.
Раиса кивнула. Не удивилась. Не спросила, зачем. Только сказала:
— Крутила влево?
— Бабка. Всегда влево.
— А ты?
— Не крутила. Я только... тронула.
Раиса молчала. Перебирала травы. Потом сказала так тихо, что Глафира едва расслышала:
— Влево — к жизни. Вправо — к тому, что ушло.
Глафира встала. Ноги затекли, но она не заметила. В кармане жилета осталась салфетка — пустая, белая. Нитку она не забрала. Раиса не взяла денег. Не предложила чай. Только смотрела, как Глафира открывает дверь, и сказала в спину:
— Колодец не твой. Не плачь у чужого.
Глафира шла обратно быстрее. Лес пропустила мимо, болото — тоже. Сумка билась о бедро, пустая. Она думала о семидесяти двух воскресеньях. О маме, которая умерла молодой. О бабке, которая плакала у колодца — Люба говорила, слышала каждое воскресенье, но боялась подойти. О деде, который молчит шестьдесят лет. И о муженьке, Игоре, похороненном у безымянного креста.
Она не зашла на кладбище. Прошла мимо.
Дом стоял тихий. Соседка Люба поливала грядки за забором, громко кричала курам, но Глафира не оглянулась. Она вошла в сени, скинула валенки, открыла дверь в чулан.
Дед Василий Тимофеевич сидел на табуретке.
Прялка лежала на коленях. Сгорбленный, в ватных штанах, весь в запахе табака и льна. Он крутил веретено — медленно, вправо. Хотя бабка всегда крутила влево.
Глафира замерла в дверях. Дед не поднял глаз. Крутил. Веретено скрипело, как скрипели ступеньки у Раисы. Нить, чёрная, тонкая, наматывалась на шпульку — оборот за оборотом.
Глафира открыла рот, чтобы спросить. Замолчала на полуслове.
Дед крутил вправо.