Читая правоприменительную практику, и сравнивая логику правовых актов, вынесенных различными судами, особенно не являющихся инстанциями по отношению друг для друга, раздумывая о том, чтó именно в них написано, и о том, чтó именно выявляется в правовой действительности ими, иногда приходишь к неожиданным выводам. Просто, — хотя… соглашусь, что это как раз, быть может, совсем непросто, — желательно сохранять честную последовательность в своих выводах и постараться этих выводов не бояться.
Есть два судебных органа, решения которых в Российской Федерации, являются окончательными и обязывающими совершенно безусловно. При этом ни один из этих судебных органов до сего момента ещё не отменял своих решений. Правда один из них умудрился уже изменить собственной толковательной логике, поскольку, как он счёл, текст толкуемого им закона зависит, по его же изящному выражению, от «исторического контекста». Но измена, как известно, — не отмена.
Один из этих судов находится в Москве, это — Конституционный Суд Российской Федерации, а другой — в Страсбурге, это — Европейский суд по правам человека. Общим для этих судов является то, что и тот и другой рассматривают споры между людьми и государством и именно тогда, когда ставится вопрос о применении правовых норм судебными инстанциями в конкретных делах. Разница же в том, что Конституционный суд Российской Федерации рассматривает соответствие применяемых норм закона или толкование законов при их применении Конституции России и международным актам, в которых Россия участвует, а Европейский суд по правам человека рассматривает лишь вопросы соответствия действий государства Европейской конвенции о правах человека.
Оба эти суда рассматривали, а Европейский суд по правам человека даже и неоднократно, вопросы ответственности государства как такового перед человеком при причинении человеку какого‑либо ущерба (а вред, заметим, есть именно разновидность ущерба, подвид реального ущерба) деянием государственной власти, в том числе и власти судебной. Конституционный Суд Российской Федерации вопрос о том, каким именно образом должен, при каких условиях должен и должен ли вообще возмещаться ущерб, причинённый судебной властью, рассматривал, насколько не изменяет память, лишь единожды — в Постановлении №1‑П за 2001 год.
Поскольку есть два суда, то имеет смысл рассмотреть и подходы каждого из них к разрешению обозначенного правового вопроса.
Вот что пишет по поводу своего видения общих принципов обязательства, которое возникает при возмещении ущерба Конституционный Суд России в своём Постановлении №1‑П за 2001 года:
2. Согласно Конституции Российской Федерации каждый имеет право на возмещение государством вреда, причиненного незаконными действиями (или бездействием) органов государственной власти или их должностных лиц (статья 53); права потерпевших от преступлений и злоупотреблений властью охраняются законом, а государство обеспечивает потерпевшим доступ к правосудию и компенсацию причиненного ущерба (статья 52).
Отсутствие в данных конституционных нормах непосредственного указания на необходимость вины соответствующего должностного лица или лиц, выступающих от имени органа государственной власти, как на условие возмещения государством причиненного вреда, не означает, что вред, причиненный, в частности, при осуществлении правосудия незаконными действиями (или бездействием) органа судебной власти и его должностных лиц, в том числе в результате злоупотребления властью, возмещается государством независимо от наличия их вины.
Наличие вины — общий и общепризнанный принцип юридической ответственности во всех отраслях права, и всякое исключение из него должно быть выражено прямо и недвусмысленно, т.е. закреплено непосредственно. Исходя из этого в гражданском законодательстве предусмотрены субъективные основания ответственности за причиненный вред, а для случаев, когда таким основанием является вина, решен вопрос о бремени ее доказывания.
В принципе, с тезисом о том, что „наличие вины есть общий и общепризнанный принцип юридической ответственности“ именно во всех отраслях права — можно не спорить, хотя такое утверждение, если подходить совсем строго, висит в воздухе и само по себе нуждается в доказательстве, которое мне, например, вовсе неизвестно, и само это утверждение совершенно не очевидно. Другой совершенно вопрос в том, что область взаимодействия совершенно свободных субъектов между собою, каковыми являются люди, с одной стороны, и область взаимодействия людей и государства — с другой стороны, не могут совпадать в своём регулятивном качестве. Например, потому, что государство ex natura имеет обязательства перед человеком, а вот последний перед государством именно ex natura — нет: субъекты неравные — один есть цель сам в себе и никогда только средство (человек, лицо), а вот другой — всегда только средство для защиты и обеспечения прав и свобод первого (государство). Поэтому такое вот простое распространение «общего принципа» на особенные отношения, возникающие из обязательства причинения государственной властью ущерба человеку, не слишком уж справедливо. Тем более, что как раз и в Конституции Российской Федерации нет правил, согласно которым человек что‑либо гарантирует государству, но имеются нормы, согласно которым именно государство изначально несёт гарантийные обязательства по защите и обеспечению прав и свобод гражданина и человека (статьи 2, 17, 18, 28, 29, 39, 44, 43, 45 и другие). Так что цитированное выше рассуждение Конституционного Суда Российской Федерации о необходимости неких особенных исключений из общего принципа, причём исключений, прямо указанных в законодательстве, в данном случае в России именно на уровне текста Конституции Российской Федерации совершенно эквивалентно утверждению, что во взаимных отношениях государства и человека, возникающих из ущерба, причинённого человеку деяниями любого представителя государственной власти, на территории России возникает именно ответственность государства в исключительном, а не в общем порядке. Просто потому возникает, что именно такой исключительный, особенный порядок предусмотрен Конституцией Российской Федерации для взаимоотношений человека и государства России.
Однако, предусмотрен ли такой именно порядок? Следует ли указанные выше нормы Конституции Российской Федерации рассматривать как именно исключения и притом исключения прямые из указанного в постановлении Конституционного Суда Российской Федерации «общего принципа возникновения ответственности»?
Берусь доказать, что да, следует. Но для этого, нужно понять не только то, что государство в России само по себе уже несёт обязанность перед человеком, просто в силу своего существования и существования человека, но и то, чтó же значит использованный то там, то сям в Конституции Российской Федерации глагол «гарантируется».
Толковать саму по себе Конституцию Российской Федерации в этом смысле нет почти никакого проку — в ней нет вовсе ничего, что бы дало нам возможность понять этот термин. Он там всего лишь только использован, но истолкован может быть лишь при системном сопоставлении цели существования государства в России, указанной в ст. 2 Конституции России и всех употреблений толкуемого термина. Ясно, что такого сопоставления ещё очень мало. Оно может дать лишь результат частнокритериального характера, но никак ещё не структурный результат. Всякое иное истолкование не может противоречить такому сопоставлению, но вот то, что, тем не менее, различных толкований, не содержащих противоречия критерию указанного сопоставления, много — достаточно очевидно: акцессорное обязательство государства в этом случае вполне удовлетворяет, например указанному критерию, равно как удовлетворяет и солидарное обязательство и обязательство субсидиарное, и обязательство долевое; удовлетворяет указанному критерию, точнее: может удовлетворять указанному критерию и обязательство полное и обязательство ограниченное.
Именно в силу необходимости системного определения условий ответственности государства перед человеком за причинение последнему ущерба первым и более точной его спецификации, Конституционный Суд Российской Федерации начинает прибегать к толкованиям, взятым из Гражданского кодекса Российской Федерации.
3. Определяя во исполнение требований статьи 53 Конституции Российской Федерации порядок возмещения государством вреда, причиненного незаконными действиями (или бездействием) органов судебной власти и их должностных лиц, законодатель обязан учитывать также конституционные положения, относящиеся к осуществлению правосудия.
Гражданским кодексом Российской Федерации в качестве общего основания ответственности за причинение вреда предусмотрено, что лицо, причинившее вред, освобождается от возмещения вреда, если докажет, что вред причинен не по его вине (пункт 2 статьи 1064), т.е., по общему правилу, бремя доказывания отсутствия вины возлагается на причинителя вреда.
Пока что всё идёт совершенно верно: общее регулирование обязательств, а стало быть и общее толкование начал такого регулирования, в том числе и обязательств ex delicto, а равно и quasi ex delicto, берётся Конституционным Судом Российской Федерации прежде всего именно из Гражданского кодекса. И вот тут я прошу проследить очень внимательно!
Как раз в Гражданском кодексе России содержится довольно чёткое регулирование понятия «гарантия». И поскольку ни в каком ином законодательстве того же уровня по юридической силе иного понятия с тем же именем не существует, то нужно весьма и весьма внимательно всмотреться в то понятие гарантии, которое именно дано в Гражданском кодексе России. Ведь в Конституции Российской Федерации не написано, что государство отвечает за то‑то и за то‑то, или что оно, скажем «поручается» за что‑либо; там написано нечто другое: «гарантируется», то есть expressis verbis речь идёт именно о гарантиях, а не об общей ответственности как основной, так и акцессорной, скажем, в силу поручительства.
Да, так что же там у нас написано в Гражданском кодексе Российской Федерации относительно как раз гарантии?
В главе 23 §6 Гражданского кодекса Российской Федерации, в частности ст. 368 ГК РФ, а равно и в публикациях ICC, трактующих именно гарантию, в качестве гарантии, но в публикациях ICC поименованной просто как «гарантия», понимается именно письменное обязательство гаранта уплатить кредитору принципала (бенефициару) в соответствии с условиями даваемого гарантом обязательства денежную сумму по представлении бенефициаром письменного требования о её уплате. Причём, в отличие от обязательства по поручительству, которое носит акцессорный характер по отношению к основному обязательству между принципалом и бенефициаром, обязательство гаранта перед бенефициаром не зависит в отношениях между гарантом и бенефициаром от того отношения, которое такой гарантией обеспечивается, то есть от отношений между принципалом и бенефициаром, даже если в гарантии содержится ссылка на такое обязательство. Гарантия в своём исполнении зависит только и исключительно от условий самой гарантии, и от какого-либо момента обязательства, в обеспечение которого она дана, исполнение гарантии обусловлено только тогда, когда на такое обязательство указывается не где-то вообще, а именно в условии платежа и ровно в той мере, в которой это указано в условии.
Совершенно очевидно, что именно указанная независимость отношений по гарантии от основного обязательства и делает гарантию именно , гарантией, а вовсе не то, что её даёт банковское или страховое учреждение. И это также является общепризнаваемым различием в праве, и уж во всяком случае никак не в меньшей степени, нежели «принцип» необходимости вины для ответственности за причинение вреда, о котором говорит Конституционный Суд Российской Федерации, скромно умалчивая при этом о необычно частом упоминании именно гарантий именно в тексте толкуемой им Конституции России.
Если же принять трактовку гарантии как именно обязательства, которое по общему правилу не зависит от обязательства, обеспечиваемого ею, то есть, применительно к рассматриваемому случаю — от наличия или отсутствия обязательства у причинителя вреда, того самого обязательства, которое по «общему правилу» точно зависит от вины этого причинителя, то выясняется, что по Конституции России, в целом классе, причём классе довольно широком, случаев причинения ущерба, и вреда — в частности, представителем любой ветви государственной власти или органом любой ветви государственной власти человеку. Обязательство государства возместить такой ущерб носит характер именно гарантии, то есть характер независимый даже от возникновения у причинителя ущерба обязанности возмещать ущерб, если речь идёт о причинении вреда органом власти государства или его представителем. Но в этом случае надо признать, что и по общему конституционному правилу в России, государство отвечает за причинение своими представителями и органами ущерба, и вреда — в частности, вне всякой зависимости от их вины, а уж тем более от доказанности такой вины или от её вида.
И прошу при этом заметить, что именно такая трактовка полностью удовлетворяет вычлененному нами выше критерию цели существования государства в России как высшего гаранта прав и свобод человека и гражданина этого государства.
Придя к такому жёсткому выводу, что государство в России во всех случаях, когда власть этого государства причиняет объективно противоправным образом вред человеку и гражданину, государство во всех случаях вне зависимости от вины органов его или представителей, несёт ответственность за возмещением такого вреда, можем попытаться смягчить эту позицию, следуя оговоркам, которые делает сам же Конституционный Суд Российской Федерации во всё том же Постановлении №1‑П за 2001 год.
Он, в частности, пишет:
Оспариваемое положение является исключением из этого правила, — в предусмотренном им случае не действует презумпция виновности причинителя вреда, вина которого устанавливается в уголовном судопроизводстве, т.е. за пределами производства по иску о возмещении вреда.
Такое специальное условие ответственности за вред, причиненный при осуществлении правосудия, связано с особенностями функционирования судебной власти, закрепленными Конституцией Российской Федерации (глава 7) и конкретизированными процессуальным законодательством (состязательность процесса, значительная свобода судейского усмотрения и др.), а также с особым порядком ревизии актов судебной власти. Производство по пересмотру судебных решений, а следовательно, оценка их законности и обоснованности, осуществляется в специальных, установленных процессуальным законодательством процедурах — посредством рассмотрения дела в апелляционной, кассационной и надзорной инстанциях. Пересмотр судебного решения посредством судебного разбирательства по иску гражданина о возмещении вреда, причиненного при осуществлении правосудия, фактически сводился бы к оценке законности действий суда (судьи) в связи с принятым актом, т.е. означал бы еще одну процедуру проверки законности и обоснованности уже состоявшегося судебного решения, и, более того, создавал бы возможность замены по выбору заинтересованного лица установленных процедур проверки судебных решений их оспариванием путем предъявления деликтных исков.
Между тем — в силу указанных конституционных положений — это принципиально недопустимо, иначе сторона, считающая себя потерпевшей от незаконных, с ее точки зрения, действий судьи в ходе разбирательства в гражданском судопроизводстве, будет обращаться не только с апелляционной либо кассационной жалобой, но и с соответствующим иском, а судья всякий раз будет вынужден доказывать свою невиновность. Тем самым была бы, по существу, перечеркнута обусловленная природой правосудия и установленная процессуальным законодательством процедура пересмотра судебных решений и проверки правосудности (законности и обоснованности) судебных актов вышестоящими инстанциями.
Можно обратить внимание, что все оговорки, которые делает Конституционный Суд России, чтобы обосновать безответственность государства за причинение ущерба со стороны судебной власти в тех или иных случаях, основаны именно на том как раз предположении, что государство несёт ответственность за причинение ущерба именно при наличии доказанной вины непосредственного причинителя вреда (которое, кстати говоря, берётся оценивать и мерять оно же само. То есть следует сделать вывод, что государство России несёт ответственность только тогда, когда сочтёт это возможным государственная власть!). То есть Конституционный Суд Российской Федерации в рассматриваемом постановлении делает вывод, исходя не из непосредственного текста Конституции России, в котором говорится о государственных гарантиях, то есть об обязательствах, которые не зависят вообще от обязательств основных, гарантией обеспечиваемых, обязательств непосредственного причинителя ущерба, и вреда — в частности, — виновного или невиновного, а именно только и исключительно из им же самим провозглашённого «общего принципа» необходимости вины причинителя вреда для возникновения обязательства возместить такой вред. (Заметим, между прочим, что, например, в ст. 15 ГК РФ как раз принципа виновности правонарушителя усмотреть никак не возможно. Его там попросту нет). А после проведённого грамматического и систематического и отчасти телеологического анализа норм Конституции России и Гражданского кодекса Российской Федерации, который выявляет смысл термина «гарантируется» по отношению к вполне определённым обязательствам государства Россия ex delicto и quasi ex delicto, следует заметить, что любой вывод, основанный в рассматриваемом отношении из возмещения ущерба, причинённого гражданину деянием представителей или органом любой государственной власти, не может быть основан на презумпции вины или напротив — невиновности, так как вообще не зависит от именно самого наличия вины. Поэтому всё дальнейшее рассуждение Конституционного Суда Российской Федерации, связанное с возмещением ущерба от деяний органов судебной власти и судей будет страдать пороком, связанным с и вытекающим из неверной начальной посылки.
Ежели ж исходить из того, что государство Россия во всех случаях несёт ответственность перед человеком, если только последнему причинён ущерб деяниями любого представителя любой ветви власти государства, то необходимо будет сделать совершенно иной вывод: нет никакой необходимости при рассмотрении иска о возмещении такого типа ущерба и, в том числе, вреда вообще рассматривать вопрос о виновности, скажем, судьи, поскольку при разрешения вопроса о разрешении иска подлежат рассмотрению те и только те вопросы, которые параметризуют такой иск, то есть оказывают влияние на разрешение дела по существу, а вот именно наличие вины судьи как представителя государственной власти никакого влияния на разрешение иска по существу в данном случае, как видно из толкования термина «гарантируется», не оказывает вовсе.
Таким образом, ошибочно применив «общий принцип» вместо особенного, подлежащего применению при рассмотрении поставленного вопроса, Конституционный Суд Российской Федерации пошёл по совершенно неверному пути. Правда, понимая, что избранное им направление то тут, то там приводит его в совершенную пропасть, время от времени тот же Конституционный Суд Российской Федерации пытается возвратиться на столбовую дорогу с помощью всевозможных оговорок. Но делает это, как всегда и происходит в таких случаях, крайне неловко: каждая из сделанных оговорок рвёт логику изложения.
Из постановления Конституционного Суда России совершенно неясно, например, в чём именно состоит такая вот специфика именно уголовного преследования в отличие от преследования, например административного или искового производства, что при уголовном преследовании вина непосредственного причинителя вреда учитываться не должна (это само по себе, в общем‑то, заметим, верно и полностью согласуется с выявленной нами выше позицией), а вот при административном производстве или производстве гражданском, как рассуждает Конституционный Суд Российской Федерации в Постановлении №1‑П, не то она в ряде случаев учитываться отнюдь не должна, не то всё же должна, но если должна учитываться, то должна доказываться во всяком случае без презумпции виновности.
Если уж говорить о диспозитивном принципе поведения участника процесса, cо ссылкой на который отчего‑то устанавливается в этом постановлении исключение из правила возмещения вреда деянием органа или представителя государственной власти, то этот принцип совершенно свойствен как уголовному, так и административному процессу, причём в той же мере, как и гражданскому. Если говорить о противоборстве интересов и недостаточности информации у суда, „иногда скрываемой от него“ (кем, собственно, скрываемой? — из постановления никак не ясно), то в уголовном процессе такого недостатка информации и сокрытия никак не меньше, нежели, скажем, в процессе гражданском.
Если говорить о судебной дискреции, то и её в уголовном процессе, пожалуй, будет поболее, нежели в процессе гражданском; например, назначение срока наказания вообще целиком зависит от судебной дискреции — нет никакого нормативного правила, которое бы позволило рассчитать срок лишения свободы с точностью до одного дня, да и судебная дискреция как раз никак не зависит от поведения субъектов процесса, но только и исключительно от поведения представителя судебной власти, к слову сказать.
Ан нет — Конституционный Суд Российской Федерации словно бы и усматривает какую‑то разницу, но не то скромничает, умалчивая её, не то эта разница составляет такую государственную тайну, которую публично и молвить никак нельзя. Но Конституционный Суд Российской Федерации, насколько я понимаю, вовсе не имеет права ни на какие секретные точки зрения и, уж тем более, — на секретные мотивировки.
Давайте обратим внимание, какой скороговоркой Конституционный Суд Российской Федерации в цитированном нами постановлении №1‑П за 2001 год говорит об обжаловании судебных актов в апелляционном, кассационном и надзорном порядках. Он словно бы выстраивает эти порядки в одну линию и считает их рядоположенными. Но ведь в действительности‑то это совершенно неверно.
Если в апелляционном и кассационном порядке ещё и могут даваться иные юридические оценки, то уж в надзорном‑то порядке нет никакой возможности у суда надзорной инстанции вообще выходить на какие бы то ни было оценки обстоятельств (что иные суды надзорной инстанции, тем не менее, довольно нагловато проделывают при полнейшем попустительстве Верховного суда Российской Федерации!), но он обязан замкнуться только и исключительно на применении норм закона — материального или процессуального. И только! (А теперь даже и не на собственно применении норм закона, а на соответствии этого применения судебной практике!)
Понятно, что оценка обстоятельств судом первой инстанции производится в ситуации возможного противодействия участников спора, поскольку исключительно от этих самых участников спора и ни от кого более вообще зависит то, что суд получит в дело в качестве материала для оценок и сопоставления (хотя суды так часто попросту плюют на это правило, что его повторение, хотя и выглядит занудством, но как раз занудством совершенно нелишним!), то уж выбор‑то нормы для применения и способ этого самого применения никаким образом от участников судебного процесса не зависит вообще. Этот выбор и выбор способа применения норм производит только и исключительно сам суд.
Суд, суд и никто более.
Следовательно, любая ошибка суда в этом применении и этом выборе есть ошибка суда, суда, суда и, опять‑таки более никого. А надзорная и кассационные инстанции как раз рассматривают, напоминаю, именно такие вопросы, но никак не вопросы факта, а следовательно, любое их заключение о неверности решения, есть как раз заключение об ошибочности решения исключительно суда, то есть заключение о наличии ошибки, к которой никакие посторонние субъекты, кроме самого суда, никакого отношения не имеют в принципе. Как же можно в этом‑то случае полагать, что государство не несёт ответственности за ошибки судов и судей, когда именно судебным актом кассационной и надзорной инстанции устанавливается именно нарушение права субъекта со стороны судебной власти?! Да, без рассмотрения, заметим, вопроса о виновности и виде вины конкретного судьи или состава суда.
Но ведь никто и не предлагает заменять публичную ответственность государства на персональную ответственность судей!
Заметим, что именно с позицией, выведенной нами при рассмотрении термина «гарантируется», согласуются выводы другого суда — Европейского суда по правам человека. Например, выводы, которые сделаны в деле «Козеев против России».
Я невысоко ценю ЕСПЧ именно в силу того, что он, как и любое чисто буржуазное учреждение, в конце концов потерял всякую независимость от интересов тех или иных субъектов, однако это никак не мешает изучать логику того, что им сказано. Да, в том числе и подвергать критике. А вы знаете какой-то иной способ критиковать, не изучая? Из «я Солженицына не читал, но могу заявить...» следует только то, что «заявить», тот кто не читал Солженицына, основательно может о чём угодно, но только не о том, что он не читал.
Само дело г. Козеева Ю.А. представляет собою не только страшный позор для нашего государства и его безответственной власти, не только пример полного наплевательства на людей, которые, рискуя своими жизнями, не дали вспыхнуть грандиозному пожару в Европе, но и отстояли честь страны и народа, изрядно изгаженную бездействием в отношении Сербии и Черногории, кои, пожалуй, всегда, ещё со времён Карагеоргиевичей, если не раньше, являлись просто‑таки бастионом российских интересов на Балканах не смотря ни на что. Сама логика этого дела представляет собою системное значения для всего правоприменения Российской Федерации, так как способ разрешения вопросов соответствия того или иного правоприменения по отношению к правам и свободам человека, которое произвёл в данном случае Европейский суд по правам человека, совершенно верна. И, прямо скажем, очевидна, если, конечно, не устраивать кордебалет вокруг чтения текстов норм в соответствии с историческими условиями, как это проделывает Конституционный суд РФ. Если изменились исторические условия, то честно и откровенно меняют закон, но это делает не суд, а законодатель.
В указанном же деле суд рассудил таким образом, что если только решение суда вступило в законную силу, то есть до рассмотрения его в надзорной инстанции, то оно должно быть исполнено. Исполнено вне зависимости от того чтó решит затем надзорная инстанция.
Решение ЕСПЧ по делу «Козеев против России»
Суд отмечает, что 11 декабря 2001г. заявитель получил судебное решение, согласно которому воинская часть должна была выплатить ему определённую сумму денег. Стороны не обжаловали решение суда, и 24 декабря 2001г. оно вступило в законную силу. С этого момента на должнике, государственном органе, лежала обязанность исполнить его. Было возбуждено исполнительное производство, но 6 ноября 2002г. Президиум Московского окружного военного суда
повторно возбудил производство по делу, отменил судебное решение от 11 декабря 2001 г. и направил дело на новое рассмотрение в суд первой инстанции. Повторно рассмотрев требования заявителя, национальные суды отклонили их как необоснованные. Из этого следует, что, по меньшей мере, с 24 декабря 2001г. по 6 ноября 2002г. судебное решение вступило в силу, и на государстве лежала
обязанность исполнить его.
Суд полагает, что неисполнением судебного решения от 11 декабря 2001г., вынесенного в пользу заявителя, внутригосударственные органы власти нарушили его право на суд и лишили его возможности получить денежные средства, которые он на законных основаниях ожидал получить.Соответственно, Суд полагает, что имеет место нарушение п.1 статьи 6 Конвенции и статьи 1 Протокола 1 в отношении неисполнения судебного решения от 11 декабря 2001г.
Необходимо обратить внимание, что согласно решению Европейского суда по правам человека, г. Ю.А. Козееву подлежат выплате именно те самые суммы, которые он не получил из‑за того, что вступившее в законную силу решение суда первой инстанции было отменено судом надзорной инстанции. Разумеется, суд надзорной инстанции мог быть и прав, но именно для г. Ю.А. Козеева это значения иметь не должно: вступившим в законную силу решением коллизионного органа государственной власти были установлены его права, он получил кредиторские требования к государству, а то, что само это решение, быть может, было неверным, после вступления в законную силу решения суда, есть вопрос только ответственности государственной власти и только её, а не взыскателя. Решение, давшее права человеку, должно быть исполнено. Хотя бы и за счёт государства.
И это исполнение совершенно очевидным образом не может быть подвергнуто повороту. Показываю почему.
Дальше нужен только один шаг, чтобы понять, что в том случае, когда решение отменено в порядке надзора, поворот решения вообще произведён быть не может, а вот незаконно взысканное должно быть возвращено должнику не за счёт истца, никаким образом не повинного в неверном правоприменении судами, а за счёт государства, судебная власть которого распорядилась таким образом, что нарушила права должника по решению. Тогда, кстати, становится понятно, почему в ГПК РФ требование об обеспечении поворота исполнения решения может быть выдвинуто только и исключительно в том только случае, когда допускается исполнение решения до вступления его в законную силу. И никогда после. Потому что и поворот исполнения решения должен быть вообще возможен только тогда, когда решение ещё не вступило в законную силу.
Если же должником в решении, с которого, согласно мнению суда надзорной инстанции было что‑то неверно взыскано, является государство, то оно после исполнения этого решения должнику (государству в данном случае) должно возместить ущерб от исполнения незаконного судебного акта государство (государство же), а мы кроме всего прочего учитываем, что совпадение должника и кредитора по одному и тому же обязательству в одном и том же субъекте (государство никак лицом являться не может, но только субъектом!) прекращает обязательство.
Если иметь в виду, что само по себе решение суда, скажем, в гражданском деле не порождает права, а только выявляет существующее право, то надо признать, что при продемонстрированном подходе решение суда по гражданскому делу есть не что иное, как выявление права, признание его государством и выдача государственной гарантии на осуществление такого права. А коль скоро гарантии вообще обладают по общему правилу свойством независимости от основного обязательства и безотзывности, то надо признавать, что изложенная нами трактовка термина «гарантируется», использованного в Конституции Российской Федерации, совершенно верна.
Но заметим, что такой подход резко разошёлся с позицией Конституционного Суда Российской Федерации в Постановлении №1‑П, в которой он попытался, постоянно оговариваясь и делая исключения из исключений, сказать, что возмещение вреда, причинённого судебным актом или иным действием суда или судьи, без презумпции виновности судьи (кстати, в самом цитированном постановлении ставится вопрос об установлении‑таки вины судьи не приговором, а «иным судебным актом», что может сделать уже работу любого судьи совершенно невозможной, ведь установление вины судьи, скажем, в пропуске законных сроков на вынесение определения, может быть произведено только с его участием, а это значит, что доброй половине судей Российской Федерации до конца жизни своей быть участниками всевозможных судебных процессов во всех концах нашей Отчизны. По‑моему так, в свете особенной заботы за непарализацией судебной власти, проявленной в том же самом постановлении №1‑П за 2001 год, как говаривал один известный человек: „Это — конгениально!“, а главное — последовательно до невозможности) возможно‑де только в отношении тех судебных актов, которые не оканчивают рассмотрение дела по существу.
О, какого гуся вывел Конституционный Суд Российской Федерации в цитированном постановлении!
Но попробуйте найти там ответ на вопрос: почему это акты, завершающие рассмотрение по существу, принимаются в условиях диспозитивности, судебной дискреции, противоборства сторон, недостаточности информации и т.д. и т.п., а вот иные акты, скажем, о приостановлении производства по делу — в каких‑то иных условиях?
Заметим также, что хоть это и парадоксально, но позиция Европейского суда по правам человека, как это видно из сделанного выше анализа Конституции России и ГК РФ, куда как более согласуется именно с Конституцией Российской Федерации, нежели крайне невнятная, сбивчивая в своих бесконечных оговорках и непоследовательная позиция Конституционного Суда Российской Федерации, изложенная в Постановлении №1‑П за 2001 год.
(Кстати, на 90% уверен, что постановление КС РФ, цитированное выше, писал не мужчина. Во всяком случае по стилю изложения это не мог быть ни г‑н Г.А. Жилин, ни г‑н М.В. Баглай, ни даже г‑н В.Д.Зорькин. И если я не прав, то пусть меня поправят).