Глава 1
На перроне пахло мокрым железом и чужими прощаниями. Галина Андреевна стояла у седьмого вагона, прижимая к груди сумку, и смотрела, как проводница в форменной пилотке лениво проверяет билеты. В сумке, в плотном чёрном футляре, лежала урна. Лёгкая, почти невесомая. И от этого ещё страшнее.
– Женщина, ваш билет.
Она протянула.
– Купе четвёртое. Нижнее. Располагайтесь.
В купе никого не было. Галина поставила сумку на сиденье, рядом с собой. Не на полку, не наверх. Рядом. Будто Андрей мог обидеться, если его отодвинуть.
Она села у окна и закрыла глаза. В груди тяжело переваливалось что-то большое, непрожитое. Четыре месяца. Четыре месяца с того утра, когда она принесла ему кофе в спальню, и он не проснулся. Не вскрикнул, не позвал. Просто тихо лежал, чуть отвернувшись к стене, и его рука была уже не его.
Врач потом сказал – сердце работало на пределе, остановилось во сне, мгновенно. Как будто это должно было её утешить.
Поезд дёрнулся. За окном поплыли фонари, мокрый асфальт, человек с собакой. Галина выдохнула. Она ехала в Кинешму, в город, где Андрей родился и где не был последние тридцать лет. «Если что, Галь, развей над Волгой. Там хорошо. Я оттуда». Сказал как-то за чаем, лет семь назад. И забыл. А она запомнила.
Дверь купе отъехала. Галина вздрогнула.
– Добрый вечер. Шестое место моё, верхнее.
Мужчина. Высокий, сутулый, с залысинами. Серая водолазка, потёртая куртка через руку, в другой – небольшая дорожная сумка и что-то плоское, завёрнутое в газету. Лицо усталое. Не злое, но закрытое.
– Добрый, – отозвалась Галина.
Он кивнул, повесил куртку, пристроил сумку наверху. Свёрток опустил рядом с собой, на сиденье. Бережно. Как она свою.
Сели напротив. Молчали. За окном темнело, и в стекле отражались два человека: женщина с коротко стриженными седеющими волосами и мужчина, смотрящий в свои колени.
Галина обычно не заговаривала с попутчиками. Сорок лет ездила – и всегда только «здравствуйте», «счастливо». Но сегодня тишина давила.
– Далеко едете?
Он поднял глаза. Серые, с мелкими морщинками.
– До Кинешмы.
У неё внутри что-то ёкнуло.
– И я до Кинешмы.
– Надо же.
Помолчали. Потом он добавил, будто через силу:
– Сергей Павлович.
– Галина Андреевна.
На этом первый разговор и закончился.
Проводница принесла чай. Два стакана, в тех самых мельхиоровых подстаканниках с оленями, которые Галина помнила ещё с советских времён. Сергей Павлович достал из сумки печенье в хрустящей упаковке, протянул.
– Угощайтесь.
– Спасибо, не хочу.
– А вы возьмите. Дорога длинная. Потом захочется, а у меня не попросите.
Она улыбнулась первый раз за день. Взяла одно печенье.
– По командировке?
– Нет, – сказал он. – К сыну.
В голосе что-то дрогнуло. Галина уловила это, но переспрашивать не стала. Не её дело.
– А вы? – спросил он. – Тоже к родным?
– Нет. У меня там никого. Так… дела.
Он кивнул. И снова замолчал.
Поезд шёл ровно, покачивал. В коридоре кто-то прошёл тяжёлыми шагами, хлопнула дверь туалета. Галина смотрела в окно, где теперь была сплошная чернота с редкими огоньками. И вспоминала, как Андрей в поездах всегда засыпал первым. Едва тронутся – минут через двадцать уже сопит. А она до рассвета лежала с книжкой.
– Извините, – вдруг сказал Сергей Павлович. – Вы плачете.
Галина вздрогнула, провела рукой по щеке. И правда мокро.
– Ой, лихо. Простите. Это я так, своё.
– Да не надо простите. Плачьте, если надо.
Она посмотрела на него. Он сидел очень прямо, сложив большие руки на коленях, и смотрел на неё спокойно, без той суетливой жалости, от которой хочется сбежать. Просто смотрел.
– Муж от меня теперь далеко, там, – сказала она неожиданно для самой себя и кивнула куда-то наверх. – Четыре месяца назад. Я его везу.
Сергей Павлович не ахнул, не отвёл глаз. Помолчал, потом тихо:
– Примите мои соболезнования.
– Спасибо.
– В Кинешму? Он оттуда?
– Оттуда. Просил над Волгой развеять. Я всё откладывала. А потом поняла – если ещё откладывать, никогда не сделаю.
Он кивнул. Медленно, понимающе. Будто сам знал эту тяжесть откладываний.
Потом протянул руку к своему свёртку, размотал газету. Там оказался альбом. Старый, тёмно-бордовый, с потёртыми уголками. Таких уже не делают.
– А у меня вот, – сказал он. – Тоже груз.
Положил альбом между ними, на столик, поверх чайных стаканов. Не открыл. Просто положил.
– Фотографии?
– Сына. С рождения и до семи лет. Дальше я его не видел.
Галина подняла на него глаза.
– Двадцать пять лет? – подсчитала она быстро.
– Двадцать шесть.
Она не нашлась, что сказать. «Как же так» – сказать нельзя. «Почему» – тем более. Она просто смотрела на альбом и на его руки.
Он сам начал.
– С женой развелись. По её, так сказать, инициативе. Нашла другого, уехала в Кинешму, к матери. Я тогда в Мурманске работал, на судоремонтном. Думал, пока разберусь, пока переведусь… А она за это время вышла замуж, сменила мальчику фамилию и сказала при встрече: «Серёж, не ломай ему жизнь. Он уже Сашу считает отцом». Я побушевал, походил по адвокатам. А потом отступил. Решил – пусть у ребёнка будет спокойствие. Я тогда молодой был, дурной. Думал, вырастет – сам найдёт.
– Нашёл?
– Нашёл. Месяц назад. В интернете где-то откопал. Написал. «Здравствуйте, я, наверное, ваш сын». И подписался своим отчеством – моим. Оказалось, мать ему перед уходом рассказала. Совесть заела.
Галина слушала, и чай в стакане у неё остывал.
– И вы едете к нему?
– Он сам позвал. «Приезжайте, посмотрим друг на друга». У него уже жена, ребёнок. Мой внук, стало быть. Восемь лет. Я его не видел никогда. А ему – тридцать три.
Он положил ладонь на обложку альбома.
– Я всё это собирал. Не выбрасывал. Жена, уезжая, швырнула – мол, забирай свои воспоминания. Я забрал. Думал, зачем – непонятно. А вот пригодилось.
Галина протянула руку и коснулась альбома. Кожа была тёплая, будто живая.
– Покажете?
Он открыл. На первой странице – младенец с зажмуренными глазами, в кружевном чепчике. Подпись от руки: «Митя. 18 марта 1987». Дальше – маленький, на руках у молодой женщины с высокой причёской. Ещё дальше – пухлый карапуз, стоит в трусиках посреди двора, в руках ведёрко.
– А вы его Митей звали?
– Я – Митей. Он теперь Дмитрий Александрович. По отчиму.
– Горько вам, наверное.
– Да уж как есть.
Они листали медленно. На каждой странице он задерживался, объяснял: вот в саду, вот на Новый год, вот с собакой Джулькой. Он называл всё это ровным голосом, но Галина видела, как у него подрагивают пальцы.
– А это где?
– Это мы в Кинешму ездили в девяносто первом, к моим. У меня там бабка жила, по отцу. В деревне Шилекша, под Кинешмой. На лето возили.
Галина замерла. Что-то кольнуло. Шилекша. Кажется, Андрей упоминал. Или она путает?
– А вы сами… вы из Кинешмы?
– Не совсем. Я в Заволжске вырос, это через реку. Мама работала на химзаводе. А на лето – к бабке в Шилекшу, на парное молоко и комаров.
– Заволжск, – повторила Галина. – А мой муж как раз в Кинешме. На Пушкинской улице жил.
Сергей Павлович посмотрел на неё внимательно. Потом переспросил:
– Фамилия?
– Ростовцев. Андрей Михайлович Ростовцев.
Он медленно поставил стакан на стол. Чай плеснулся через край.
– Ростовцев, – сказал он. – С Пушкинской. Который в шестьдесят седьмом родился?
– В шестьдесят седьмом, – прошептала Галина.
– Батюшки.
Он откинулся на спинку, провёл ладонью по лицу. Долго молчал. Потом сказал негромко:
– Мы с ним в одном классе учились. С первого по восьмой. В двенадцатой школе. У него ещё мать учительницей была, Нина Сергеевна, математику вела. Так ведь?
Галина кивнула. Говорить не могла.
– Мы с Андрюхой, – продолжал Сергей Павлович, глядя куда-то мимо неё, в угол купе, – полгорода исходили. На рыбалку на Кинешемку бегали. В овраге шалаш строили. Он ещё такой упрямый был – если что задумал, не свернёшь. И математик, да? У него голова золотая.
– Да, – выдохнула Галина. – Он инженером был. Проектировал мосты.
– Мосты. Ну конечно. Он и в пятом классе из спичек мост построил, такой, что я через него машинку катал, а он выдержал.
Сергей Павлович засмеялся. Тихо, неверяще. Потом посмотрел на Галину – и в глазах у него стояли слёзы.
– Значит, его больше нет?
– Нет.
– Батюшки. А я ему всё собирался написать. Лет десять собирался. У нас в классе встреча была, в девяностом, мне ребята говорили: «Сергей, Ростовцев в Москве, инженер, семья у него». Я телефон записал. Потерял. Потом через адресное искал – не нашёл. А потом как-то… затёрлось.
Он замолчал. Галина тоже молчала. У неё в голове всё путалось. Этот чужой мужчина в купе оказался не чужим. Он знал её Андрея маленьким. Тем Андреем, которого она никогда не видела. Тем, который в трусиках стоял в огороде с ведёрком, строил мосты из спичек, бегал на рыбалку.
– Расскажите, – попросила она. – Пожалуйста. Каким он был.
И Сергей Павлович стал рассказывать.
Он говорил долго. Про то, как Андрюха однажды подрался с Шуркой Косым из-за того, что тот бросил в кошку камнем. Как в седьмом классе влюбился в Ленку Семёнову и месяц ходил сам не свой. Как однажды они вдвоём стащили у деда Сергея самогонку, попробовали в сарае и потом плохо было трое суток, и отец Андрея его так выпорол, что он сидеть не мог. Как его отец, Михаил Петрович, ушел внезапно, когда Андрюхе было четырнадцать, и Андрюха стал старшим мужиком в доме. Как он тогда сразу повзрослел, перестал бегать с ребятами, начал матери помогать – дрова колоть, огород копать.
– Он тогда мне сказал, – вспоминал Сергей Павлович, – «Серый, я отсюда уеду. Мне тут тесно. Я матери помогать буду, но жить отсюда уеду». И уехал. После восьмого класса я его и потерял. Он в физмат-интернат поступил, в Иваново. А я остался в Заволжске, в техникум пошёл.
Галина слушала и будто смотрела кино. Кино про мужа, в котором она не играла. Кино без неё.
Далее глава 2: