Студент четвертого курса Гена Филиппов второй день сильно переживал. Первокурсница Тонька Егорова залетела. Отцом будущего ребенка считала его — Генку. Так и сказала:
— Я, Гена, беременная. Решай, что делать.
Разговор этот состоялся в студенческой столовой. Генка чуть было не подавился тогда. Он как раз доедал отварную рыбу с рисовым гарниром.
Прокашлявшись, Гена автоматически задал Тоньке вопрос:
— А я при чём?
— При том, — ответила Тоня. — Забыл, что ли, 23 февраля? Скажешь, ничего не было?
— Ну, было, — буркнул Генка. — Было чё-то. Один раз. И всё… Мало ли с кем ты потом ещё встречалась. Уже три месяца прошло с 23 февраля.
— Вот и срок у меня три месяца. Так что давай решай, — настаивала Тонька.
— Да не буду я ничего решать! — возмутился Генка, придя, наконец, в себя от ошеломляющей новости. — Нафиг мне это нужно!
— Нафиг нужно, говоришь? — вспыхнула от негодования Антонина. — Ладно. Тогда будем действовать по-другому.
От этих слов Генке стало совсем уж не по себе. Он представлял, что такое это «по-другому».
— Ябедничать пойдешь? — спросил Генка, допивая из граненого стакана остатки компота.
— Не ябедничать, а правду скажу про тебя. Пусть знают, какой ты обманщик, какой кандидат в партию, — зло выговорила сквозь зубы Тонька.
— Ты что, в партком университета пойдешь?! — Генка обезумел.
— Вот именно, в партком, — категорически заявила Тонька и встала из-за стола, собираясь покинуть столовую.
— Тоня, стой! Подожди, — кинулся Генка вслед за уходящей Антониной. — Давай поговорим. Ты что, жизнь и карьеру мне хочешь сломать?
— А ты мне не сломал? — ответила Тонька вопросом на вопрос, даже не собираясь останавливаться. — Ты не сломал?
— Я нет, — машинально проговорил Генка, — я не ломал…
— Ах, гад! Ты ещё издеваешься?! — покраснела Тонька от злости. — Ну, я тебя проучу! Ты у меня запомнишь это на всю жизнь!
***
Да, действительно, Гена уже восемь месяцев был кандидатом в члены партии. В 1990 году почему-то сразу несколько студентов-старшекурсников удостоились этого почетного и ответственного звания. По всему университету десятка три студентов приняли в кандидаты КПСС. По крайней мере, в Генкиной группе таких кандидатов было двое: он, Генка, и Мишка Иванов — староста.
Генка хоть и не был старостой группы, но зато был командиром факультетского ОКОД — оперативного комсомольского отряда дружинников. В университете Генку знали и ценили. Особенно по комсомольской линии.
Кандидатство в партии, как думал сам Гена, да и не только он, открывало большие перспективы. Можно было после окончания вуза остаться в городе, а не поехать по распределению в какую-нибудь глухую деревенскую школу. Пристроиться, например, при университете каким-нибудь комсомольским вожаком или даже попробовать себя в качестве преподавателя-ассистента на родной кафедре.
***
Перспектива рушилась на глазах. Генка понимал, что Тонька пойдет до конца. Она дала ему на размышление три дня, а потом обещала пойти писать жалобу. Она пойдет, ей терять нечего.
Гена проклинал себя за тот вечер, когда оказался у Тоньки в комнате. Они в тот день с Мишкой Ивановым отмечали День Советской Армии. Немного выпили, как и положено пацанам, честно отдавшим воинский долг Родине.
Сидели в Мишкиной комнате, вспоминали армейские дни. А потом нарисовался Вася Жаворонков, первокурсник, сосед Мишки Иванова по двухместной общежитской комнате. С этого Васи всё и началось…
Гена просто так взял, да и спросил Васю:
— А вот есть у вас на курсе, Вася, девчонки, которые на передок слабоватые? Такие, чтобы в первый вечер согласились.
А этот Вася возьми да и брякни:
— Есть одна.
Гена не ожидал, конечно, такого ответа. Он и спросил-то не любопытства ради, а просто так, чтобы над первокурсником чуть-чуть подшутить. А этот возьми да ляпни: «Есть одна». Знаток хренов. И, главное, уверено ответил. Короче, заинтриговал.
— И кто она такая, если не секрет? — продолжил допытываться Генка, проявляя неподдельный интерес к существованию девицы легкого поведения.
— Тонька Егорова, — без запинки ответил Вася. — Известная давалка.
— Сам пользовался? — продолжал Генка допрос второкурсника.
— Сам? Нет. Не пользовался. У меня девушка в деревне есть, — честно ответил Вася.
— А откуда про Тоньку знаешь?
— Пацаны говорили с нашего курса. На картошке с деревенскими она гуляла. Короче, все знают, что она такая, — уверял Васька.
— Ладно, — прекратил прения Генка. — Давай, садись к столу. Выпей с нами, салага, за Советскую Армию!
— Я не буду, — отказался Вася, — Мне еще восемнадцати нет. Только через два месяца стукнет.
— Восемнадцати нет? Тогда, конечно, рано тебе ещё. Тогда просто сиди и ешь, — велел захмелевший Генка.
Генка со старостой Мишкой допили третью бутылку «Агдама», и Генка засобирался уходить.
— Пойду я, Михаил, — сказал он старосте. — Забалдел я совсем. Спать хочу.
— Иди, — поддержал Мишка желание своего товарища по партии. — Я тоже сейчас отрублюсь.
Уже в дверях Генка вдруг остановился и спросил Ваську:
— Слышь, молодой, а где эта Тонька проживает? В какой комнате?
— В триста тринадцатой, — легко произнес Васька.
***
Вот так Генка и оказался 23 февраля в комнате 313. А что было потом, помнил он смутно. Сначала, кажется, хотел склонить Тоньку к интимной связи при помощи ласк — объятий и поцелуев, но после отчаянного девичьего отпора сменил тактику. Сказал, что он честный человек, без пяти минут коммунист. А значит, слов на ветер не бросает и женится на Тоньке сразу же после весенней сессии. Кажется, было так.
***
Генка понимал, что от Тоньки ему не отвертеться. Она действительно пойдет в партком. А в парткоме цацкаться с Генкой не станут. Скажут: или женись, или не видать тебе членства в партии, с вытекающими последствиями. Могут и из университета выпереть. Не посмотрят даже на то, что до выпуска остался всего один курс и что Генка командир ОКОД. Короче, перспектива мрачная.
Конечно, проблему можно решить полюбовно — взять и расписаться с Тонькой. Но при этой мысли в Генке начинала протестовать мужская гордость. Она ему ехидно трындела: «Давай, давай. Женись, придурок. Все, кто до тебя с ней спал, не женились, а ты давай женись».
— Гад этот Васька! — проговорил Генка вслух, вспомнив, кто первый назвал ему имя и фамилию Тоньки. Выразив негодование, Гена решительно направился на седьмой этаж общежития, в комнату старосты Мишки Иванова. Мишка Генке совсем не был нужен. Нужен был его сосед — первокурсник Васька.
Мишки в комнате не было. На кровати лежал Вася Жаворонков и что-то читал, кажется, учебник по истории партии. Увидев Генку, Васька приподнялся с кровати и сел.
Генка обратился к Ваське не совсем корректно, а скорее — наоборот:
— Давай, чмо, колись. Кто про Тоньку слух пустил, что она нечестная?
Васька сразу понял, что по шее в данный момент можно схлопотать на раз-два, и поэтому заговорил сразу:
— Я не знаю, кто пустил слух. Но лично я слышал от Паши Пашинина. Он мне об этом говорил.
— Кто он такой этот Паша? — спросил Генка, не меняя тона.
— Пашка? Он однокурсник мой, — лепетал Василий. — Он на пятом этаже живет.
— На пятом? — переспросил Генка и добавил. — Тогда пошли. Посмотрим, что за Паша Пашинин.
Пока спускались с седьмого этажа на пятый, хитрый Васька выдал ценную информацию:
— Пашка сам хотел с Тонькой дружить, но она с ним не захотела.
— Намёк понял, — отреагировал на реплику Генка. — Теперь ясно, почему этот Паша Антонину грязью поливает.
— Он, наверное, мстит ей, — высказал предположение Васька.
— Вот именно, мстит, гад! Непорочную девушку из-за того, что она отвергла его ухаживания, он оговорить пытается, — красиво заговорил Генка. — Но мы ему этого делать не позволим.
***
Пашинин был не дурак, хоть и подлец. Он сразу смекнул, что нужно каяться. И он покаялся:
— Да, откуда я знал, что вы будете с Антониной дружить? — обратился тщедушный Пашинин к Генке на «Вы». — Меня, конечно, оскорбило её поведение — она не захотела со мной дружить. Но я никому, кроме Василия, и не говорил про неё плохое. Я могу извиниться перед ней…
— Перед ней не надо, — остановил Генка искренний порыв подлеца-Пашинина. — Мне пообещай, что больше ни одного плохого слова про Тоню не скажешь.
— Обещаю, — прошипел Пашинин, опустив голову.
***
Настроение у Генки налаживалось. После разговора с первокурсниками он решил жениться. Генка рассуждал трезво.
Внешне Тонька привлекательная. Теперь похоже, к тому же честная. Предложу ей расписаться, и жаловаться в партком она не пойдет.
Тонька учится на первом курсе. Значит, есть еще один шанс после окончания университета остаться в городе — получить свободный диплом. Семью с малолетним ребенком разлучать не будут.
***
Ждать назначенного Антониной срока Генка не стал. Он пришел к невесте сразу, как только решил вопрос с её честностью. Тонька была в комнате одна.
— Что так рано? Или три дня уже прошли, а я не заметила, — встретила она Генку плоской шуточкой.
— Нечего ждать, когда эти дни пройдут, — ответил Гена.
— Неужели что-то решил? — сыграла Тоня удивление.
— Решил, — подтвердил Гена самым серьёзным тоном.
— И что же? — замерла Антонина в ожидании.
— Расписываться будем. Завтра в ЗАГС пойдем заявление подавать, если ты не против, — сообщил Генка.
— Я согласная, — заторопилась с ответом Тоня. — Ну, а потом что?
— Что «что»? — не понял Генка.
— Жить потом как будем? — уточнила Антонина свой вопрос. — Врозь или вместе?
— Зачем врозь? Вместе будем, как положено нормальной семье, — изложил Генка свое представление о будущей семейной жизни. — В деканат пойду просить комнату. Пусть двухместную нам дают — ребёнок же родится.
Неизвестно, что было в душе Антонины, но внешне она просто сияла. Решение Генки, по-видимому, ей очень понравилось…
***
Как и положено, расписали Генку с Тоней через два месяца после подачи заявления. Декан пошел навстречу молодой семье кандидата в КПСС и распорядился, чтобы Филипповым выделили в общаге двухместную комнату. Тоня с Геной стали жить семейно, как и обещал когда-то Генка, делая Антонине предложение.
А ещё через четыре месяца в семье молодого коммуниста появился малыш. Тоня родила пацана, как и хотел Генка.
***
Геннадий встречал жену и сына в фойе родильного дома. Он волновался. Вытирал носовым платком пот с веснушчатого лица, приглаживал белобрысые вихры на голове. Поправлял зеленые листочки в букете красных роз и молча улыбался, представляя первую встречу с маленьким сынишкой.
Тоня вышла, смущенно улыбаясь. Рядом медсестра несла на руках маленький свёрточек, перевязанный синей лентой. Генка вручил жене букет роз и неуклюже поцеловал её. Потом в обмен на мальчика, спрятанного в белоснежное одеяльце, протянул медицинской сестре коробку шоколадных конфет. Медичка взяла конфеты и почему-то недоуменно и долго смотрела на молодого отца. На этом церемония встречи дитя и матери с заботливым папашей закончилась.
Вышли из роддома и направились к такси, ожидавшем счастливых родителей в нескольких шагах от медучреждения.
По дороге к машине Гена не удержался и откинул покрывальце с лица младенца. Отцу не терпелось увидеть сына.
Узкоглазый малыш смотрел на Гену неосмысленными мутно-карими глазами. Личико дитяти было недовольно, что его покой потревожили ярким дневным светом.
У Генки перехватило дух… Первое, что он подумал, взглянув на наследника: «Пацана подменили».
Гена мысленно засуетился и вдруг встал как вкопанный.
— Ты что, Ген? — спросила Тонька, тоже остановившись.
— Ты своего взяла? — ответил Геннадий вопросом на вопрос, указывая кивком головы на то, что держал в руках.
Тонька молниеносно кинулась к младенцу, приподняла уголок пелёночки, закрывавшей его личико, посмотрела и выдохнула:
— Фу-у-у… Ген, ты меня заикой сделаешь. Конечно, своего…
— А чё он монгол? — спросил Гена.
— А потому что он вылитый прадедушка, — невозмутимо ответила Тоня.
— Какой, нафиг, прадедушка?!
Это был последний вопрос, который Гена задал своей жене Тоньке…
Тоня вдогонку лишь успела крикнуть:
— Прадедушка Барлас!
***
В ноябре 91-го года деятельности КПСС на территории новой России была прекращена официально. Но это известие Гену уже не волновало. Бросив жену и университет на последнем курсе, он стал бизнесменом. Гену с головой захватил челночный бизнес, клетчатая сумка стала орудием труда недоучившегося историка и кандидата в КПСС.
***
С тех пор прошло тридцать лет. Геннадий Сергеевич Филиппов менял стариков своего логистического предприятия на «молодую кровь». Собеседование с кандидатами в шоферы-дальнобойщики проводил сам.
В кабинет вошел новый соискатель. Высокий, узкоглазый, но почему-то блондинистый и в веснушках.
— Как зовут? — не церемонясь, спросил Геннадий вошедшего.
— Барлас, — ответил кандидат.
— Полное Ф.И.О., — недовольно попросил Гена.
— Филиппов Барлас Геннадьевич, 1990 года рождения, — поправился соискатель.
Геннадий Сергеевич молчал. В памяти всплыли слова Антонины: «Прадедушка Барлас».
— А маму Тоней зовут? — наконец спросил Геннадий стоявшего перед ним парня.
— Звали, — поправил соискатель. — Она умерла в прошлом году.
— Я не знал, извини. Присаживайся, поговорить надо, — тяжело выдохнул Геннадий Сергеевич. — Есть о чём поговорить…
***
ДНК-экспертиза подтвердила: Барлас — сын Геннадия. Антонина не обманула. Внук перенял монгольские черты лица своего прадеда, хотя сама Тоня совершенно не имела с дедушкой какого-либо монгольского сходства. Так бывает, объяснили Геннадию Петровичу врачи-генетики.
— Хорошо, — согласился Гена, — я верю.
***
Наконец Геннадий Сергеевич Филиппов обрел семью. Барлас стал помощником отца в бизнесе, но не любимцем. Истосковавшееся по любви сердце Геннадия покорила внучка Тонечка. Он полюбил её с первого взгляда без памяти. Он смотрел на неё, а слёзы умиления текли по его впалым щекам.
— Почему ты плачешь, дедушка? — спросила трехлетняя Тонечка.
— Так бывает, — ответил Гена, — так бывает, моя принцесса. Наверное, время возвращает мне недоплаканные слёзы радости.
---
Автор рассказа: Александр К.
---
Не пара
Об этой паре говорили все, кому не лень. А кому лень – жадно ловили сплетни и мотали на ус. Уж очень яркой была эта пара. И очень необычно сложились их отношения – для маленького сонного городка – явление редкостное, дичайший мезальянс, верх дурости. Ее, конечно. Он-то, наоборот, молодец. Хотя – тоже идиот.
Даниле было всего двадцать три года. И в свои двадцать три года Данила был воплощением самых эротических женских мечтаний. Высокий, атлетически сложенный, белозубый. Портреты таких, как он, украшают ватиканскую галерею молодых священников, как правило, писаных красавцев.
Южный тип лица, смуглая кожа, соболиные брови, тонкий прямой нос – ах! Ральф де Брикассар! Вылитый. Не такой, как в сериале, а такой, каким его представляли читательницы во всем мире. Те же узкие ступни и тонкие запястья, не лишенные мужественности. Тонкая талия и мускулистый торс. Двигается, как танцор. И самое главное – наш. НАШ. Никаких отклонений, истинный дамский угодник!
И вот этот Ральф по имени Данила год назад покинул замшелый городок и отчалил в Питер. А через год вернулся домой в обществе женщины. Уже странно – там не осесть было с этой… дамочкой? Делать больше нечего? Здесь и своих хватает, привез, блин, понимаешь!
Женщину звали Александрой. Александра была хороша. Миниатюрная и хрупкая, в смелых брючках в облипку, она прекрасно смотрелась на фоне Данилы. Голубоглазая блондинка, с идеальными ножками и отличным маникюром на пальчиках, она вызывала бы только тайную зависть, если бы… Если бы ей было двадцать лет. А ей стукнуло тридцать восемь! И этот факт очень быстро разлетелся по всему замшелому городу.
Ну и пошло-поехало: и курица драная, и кошелка, и престарелая мессалина – как ее только не звали за глаза! В глаза – боялись и стеснялись. Вот чего бабе не хватало, спрашивается? Муж богатый. Недвижимость за границей. Собственная фирма, чтобы не скучно было. Дом в Питере, дом за Питером, пять квартир, моря, солнце, все пляжи мира к ее услугам. Муж – не душнила, а нормальный человек. И самое главное – дети! Все понимающие подростки. В сложном пубертатном развитии! А мама ихняя – р-р-раз, и в дамки! А?
Даня устроился к Сашиному супругу на работу водителем. Ну а что – картинка, чистюля, улыбака такой. Прелесть! Разве мог Сашин муж предвидеть, что пригреет на своей груди этакого наглеца? Даже в страшном сне представить этого не мог. Он ведь крутой человек, из бывших бандюков. Он бы этого Даню одной левой пришлепнул. И пришлепнул бы, кабы не любимая изменщица жена.
Она втюрилась в Даню так, что дыхалки не хватало. Она, натурально, тощать начала, потому что есть не могла! Куда ни пойдет – везде Даня мерещится. И во сне – тоже. Даня, Даня, Даня. Мужа Даней стала называть. И ведь ничего между парнем и ей не происходило. Не было никаких грязных сцен в машине, в уголках огромного загородного парка, в кладовых белоснежного особняка – ничего! Только взгляды. Но, взглянув на него раз, другой, Саша поняла – согрешили они еще хуже, чем физически. В ответном взоре Дани она прочитала все. И это «все» было таким жарким, таким бесстыдным, что вспоминая о Данькином взгляде вечером, Саша пупырышками покрылась.
Муж Саши, Николай Ильич Махнов, был человеком умным. Сразу же, как только «прочитал» жену, распорядился уволить Данилу. Не было ведь ничего? Вот пускай и не будет! Но Саша в тот же день чуть не выпрыгнула из окна. И она не кривлялась: глубоко ночью залезла на подоконник и собралась шагнуть – Николай ее поймал и потом лежал с нею рядом на отполированном полу, дрожа от ужаса. В ее глазах ничего – пустота. Махнов вздрагивал, представляя, что бы осталось от Саши, не мучай его бессонница. Все-таки, он ее любил. Дышать не мог без своей Сашки, верной жены и матери его детей.
- Зачем? – спросил он ее, проведя по бархатной щеке пальцем.